Разумное. Доброе. Вечное.

AAA
Обычный Черный

Рекомендованное

Опрос

Навигация

Стих дня

Всякая поэзия есть выражение душевного состояния.
© Бергсон А.

17 октября

Об инструментах

нам очень любопытно петыр
так расскажите ж нам зачем
вы вбили гвоздь в кирпич и главно
е чем

Новости культуры от Яндекса

ГлавнаяОсновы филологииСпецифика и методология филологических исследований - Научный метод. Ограниченность любого научного метода. Герменевтика как начало филологической методологии. Необходимость ревизии филологического инструментария. Дисциплина «Филологический анализ текста» и проблемы методологии. Композиционный анализ. Мотивный метод. Метод, близкий к эксперименту. Биографический метод. Семиоэстетический метод. Интертекстовый анализ. Дискурсный анализ. Нарративный метод. Понятие о нарративе. Нарратив как инструмент научного познания. Нарратив в филологии. Контент-анализ. Мегатекст как эмпирическая основа филологии. Частотные словари мегатекстов как инструмент филологии. Доминантный анализ. Место конкорданса в технике филологического анализа. Методика «конкретного литературоведения»


Кто не делится найденным, подобен свету в дупле секвойи (древняя индейская пословица)


Специфика и методология филологических исследований - Научный метод. Ограниченность любого научного метода. Герменевтика как начало филологической методологии. Необходимость ревизии филологического инструментария. Дисциплина «Филологический анализ текста» и проблемы методологии. Композиционный анализ. Мотивный метод. Метод, близкий к эксперименту. Биографический метод. Семиоэстетический метод. Интертекстовый анализ. Дискурсный анализ. Нарративный метод. Понятие о нарративе. Нарратив как инструмент научного познания. Нарратив в филологии. Контент-анализ. Мегатекст как эмпирическая основа филологии. Частотные словари мегатекстов как инструмент филологии. Доминантный анализ. Место конкорданса в технике филологического анализа. Методика «конкретного литературоведения»

Научный метод

Он представляет определенный подход к изучаемому явлению, систему положений, научных и чисто технических приемов и процедур, способствующих целенаправленному изучению объекта с определённой точки зрения. Метод — систематизированная совокупность шагов, которые необходимо предпринять, чтобы выполнить определённую задачу или достичь определённой цели, это способ постижения истины. «Под методом я разумею точные и простые правила, соблюдение которых способствует увеличению знания» [Декарт 1950: 89].

В структуру современного научного метода, т.е. пути построения новых знаний, входят: наблюдение и измерение, количественное или качественное описание наблюдений. В таких описаниях с необходимостью используются различные абстракции, обобщение и формулирование гипотез, формулирование следствий из предложенной гипотезы с помощью дедукции, индукции или других логических методов, а также проверка прогнозируемых следствий с помощью эксперимента (по терминологии Карла Поппера — критического эксперимента).

Известный врач и учёный Г. Селье под научным методом понимал ряд таких процедур, которые используются в процессе приобретения знаний и которые основываются на следующем: 1) распознавании и чётком формулировании проблемы; 2) сборе данных посредством наблюдения и, насколько это возможно, эксперимента; 3) формулировании понятия посредством логических рассуждений; 4) проверке этих гипотез [Селье 1987: 47–248].

Метод напрямую связан с теорией, ибо теория — основа для выработки метода, а метод обогащает и развивает теорию. Теория есть специфическая практика, которая воздействует на собственный объект и ведёт к собственному продукту — знанию. Научный метод считается фундаментом научного познания и приобретения новых знаний на основе доказательств.

Результаты любой достаточно убедительной теории должны быть проверены воспроизводимыми опытами. Если они оправдываются, то теория принимается. Научный метод предоставляет собой очень осторожный способ построения адекватной и доказанной картины мира. Последовательное применение научного метода отличает науку от лженауки, религиозных построений, теорий, допускающих вмешательство внеземного разума и множества других форм мышления.

Ограниченность любого научного метода

Аксиомой современной науки является тезис об ограниченности любого метода, поскольку каждый метод, считал философ А. Уайтхед, представляет собой удачное упрощение. С помощью любого удачного метода можно открывать истины только определённого, подходящего для него типа и формулировать их в терминах, навязываемых данным методом [Уайтхед 1990: 624].

Познаваемые объекты настолько разнообразны, многоаспектны и связаны между собой такими многообразными отношениями и связями, что полностью постичь их природу, функцию и генезис при помощи одного, пусть самого эффективного, метода невозможно. Не существует ни одной более или менее интересной теории, которая согласуется со всеми известными фактами [Фейерабенд 1986: 162]. Мы разделяем эту точку зрения, но считаем, что метод зависит от изучаемого объекта, является его аналогом и по мере расширения знаний об объекте изменяется сам. Более того, считается, что методы зависят от постановки проблем, для решения которых они должны быть применены. Проблемы требуют соответствующих им методов (подробнее см.: [Пильх 1994: 7]).

Методы могут быть экспериментальными и теоретическими, эвристическими и алгоритмическими. Важно заметить, что методы очень «живучи». Появление нового метода не означает отмену уже имеющихся, а только изменяет соотношение старых и новых методов.

Лингвистика не ограничивается собственно языковедческим инструментарием. Стало очевидным, что исследователь слова должен знать акустику, психологию, социологию, историю, литературоведение, теорию информации, статистику, этнографию, антропологию, культурологию, текстологию, географию, философию, и знать не только факты, накопленные этими науками. Он прежде всего должен знать, как добыть эти знания, иметь представления о методах науки. Так, исследование на тему «Концептосфера “человек телесный” в русской и немецкой паремиологической картине мира (кросскультурный анализ соматизмов)» потребовало от соискателя использования не только описательного и сопоставительного методов исследования, но и методик сплошной выборки языкового материала и его количественного анализа, а также новейших методик, разработанных на базе анализа фольклорных текстов — кластерного анализа, методики сжатия конкорданса и аппликации полученных в результате сжатия конкордансов концептограмм [Савченко 2010: 5].

Пока проблематичен сам статус филологии, вопрос о филологических методах не может быть решён окончательно.

Герменевтика как начало филологической методологии

В основе методологии филологии лежит герменевтика, которая возникла как искусство истолкования текстов Священного Писания и впервые была представлена в труде отца церкви Оригена (III в.) «О началах». В XIX в. герменевтика стала восприниматься как наука о приёмах толкования подлинного смысла любого произведения. А. Бёк, один из основателей новоевропейской филологии, определял герменевтику как теорию понимания текста и выделял четыре её части: 1) грамматическую герменевтику — определение смысла каждого элемента языка; 2) историческую герменевтику — раскрытие намёков и других «тёмных мест» текста; 3) индивидуальную герменевтику — составление представления о личности автора на основе его сочинения; 4) родовую (генетическую) герменевтику — установление отношения данного сочинения к определённому роду литературы. В конце XIX — начале XX в. герменевтика воспринимается как учение о «понимании» («целостном душевно-духовном переживании» (В. Дильтей)) [Прохоров 1964; НИЭ 2000: 5: 31].

С самого начала герменевтике придавалось большое значение в литературоведении, поскольку при исследовании любого памятника необходимо его максимально объективное толкование. Герменевтика явилась также философским методом анализа текста. В. Дильтей призывал реконструировать исторические события и внешние явления путём самонаблюдения, понимания событий методом их личностного «сопереживания», «вживания» в них как во фрагмент духовного целого, как части всемирного единения природы и Духа. В современной исследовательской практике под герменевтикой обычно понимают искусство постижения смысла текста, совокупность психологических приёмов «проникновения» во внутренний мир автора текста.

Третья часть книги Х.-Г. Гадамера «Истина и метод: Основы философской герменевтики», которая озаглавлена «Онтологический поворот герменевтики на путеводной нити языка», предваряется словами Ф. Шлейермахера: «Единственной предпосылкой герменевтики является язык» и содержит ряд тезисов о феномене герменевтики: «Подлинный разговор всегда оказывается не тем, что мы хотели “вести”» [Гадамер 1988: 446]; «У разговора своя собственная воля и … язык, на котором мы говорим, несёт в себе свою собственную истину, то есть “раскрывает” и выводит на свет нечто такое, что отныне становится реальностью» [Там же: 446]; «Герменевтическая проблема состоит, таким образом, вовсе не в правильном пользовании языком, но в истинном взаимопонимании по тому или иному поводу» [Там же: 448]; «Герменевтический феномен оказывается частным случаем отношений между мышлением и речью, загадочная близость которых приводит к сокрытию языка и мышления [Там же: 452]; Герменевтический опыт является коррективом, с помощью которого мыслящий разум освобождается от оков языка, хотя сам этот опыт получает языковое выражение» [Там же: 468].

Герменевтика текста — выявление системы неочевидных смысловых связей и оппозиций [ЛЭС 1990: 507]. Герменевтика, по Богину, — это деятельность человека или коллектива при понимании или интерпретации текста или того, что может трактоваться как текст. Предметом филологической герменевтики является понимание — усмотрение и освоение идеального, представленного в текстовых формах. Тексты могут быть на естественных языках или на «языках» других искусств; в широком смысле текстом является любой след целенаправленной человеческой деятельности — дома с их обликом, одежда, живописные произведения, человеческие лица (кроме антропологических признаков этнической принадлежности), даже произведения промышленного дизайна. С герменевтической точки зрения методология чтения и интерпретации текстов вербальных дает основания для построения методик «прочтения» всех остальных текстов и квазитекстов (см.: [Богин 2001]).

Термин «герменевтика» понимается расширительно. Это общее название для многих деятельностей, поэтому существуют герменевтика филологическая, педагогическая, естественно-научная, экономическая, политическая, историографическая и пр. Встречалась даже «герменевтика внимания». Считается, что все указанные формы деятельности имеют практическую направленность на улучшение умственной работы. Однако расширение термина «герменевтика» делает его практически пустым. Неслучайно в последние десятилетия, по нашим наблюдениям, в диссертациях по всем филологическим дисциплинам и специальностям в обязательном абзаце «Методы и методики» герменевтику мы не встретим. Более того, возникает вопрос, а не является ли понятие герменевтики своеобразным синонимом понятия филология.

Необходимость ревизии филологического инструментария

Филология предполагает наличие немалого числа методов, методик и приёмов, ориентированных на изучение и описание различных аспектов текста.

Вопросы методологии научного знания тесно связаны с проблемой самостоятельности той или иной науки. Известно, что языкознание, например, началось с открытия сравнительно-исторического метода, а распад единого поля филологических знаний на рубеже XIX–XX вв. объясняется и различием в уровне методологической рефлексии над сформировавшейся лингвистикой и становящимся литературоведением. Подчеркнём, наличие кодифицированной методологии — один из важных критериев научности и уровня научной точности.

Так сложилось, что практически каждая учебная книга по языкознанию считает своим долгом представить свой инструментарий. Наше учебное пособие по теории языка не стало исключением.

Что касается литературоведения, то в своё время появилась книга Н.Ф. Бельчикова «Пути и навыки литературоведческого труда» (М., 1975), о которой с симпатией и сожалением, что подобного пособия нет у языковедов, писал О.Н. Трубачёв [Трубачёв 1993а : 4]. Однако справедливости ради надо сказать, что эта достойная книга в методологической части выглядит весьма бедно: всё внимание уделено диалектическому методу, который представлен в статьях В.И. Ленина о Л.Н. Толстом, поскольку господствовавшая в советском литературоведении социология оказалась нечувствительной к метаморфозам слова (см. подробнее: [Роднянская 2005]).

Над своими методами литературоведы особо не рефлексировали, поскольку анализ художественного произведения практически не предполагал повышенного внимания к художественному тексту как таковому. Положение изменилось в 1970-е годы. Идеологические интерпретации и объяснения, социально-историческое комментирование текстов уступило место анализу произведения в его художественной специфике.

В 1972 г. вышли в свет пособия: Корман Б.О. Изучение текста художественного произведения (М., 1972); Лотман Ю.М. Анализ поэтического текста: Структура стиха (Л., 1972). В своей книге Ю.М. Лотман [1972] представил тонкий анализ конкретных поэтических текстов, однако научной рефлексии над теорией используемых методов, к сожалению, не предложил.


«Литературный энциклопедический словарь» (см.: [ЛитЭС 1987]) закрепил за анализом художественного текста статус самостоятельной области литературоведческого познания.


Позднее, в 1990-е годы, в число актуальных вопросов вошло изучение проблем текста с лингвокультурологических позиций (cм., например: [Шаклеин 1997]).

Причина позднего интереса к методологии литературоведения не только в запоздалой истории с признанием необходимости исследования художественного текста, исходя из него самого, но и сложностью предмета исследования: смысл всегда контекстуален и континуален, а метод ориентирован на дискретность.

Гипотетически типология методов филологии может выглядеть следующим образом: 1) методы общенаучные; 2) методы гуманитарных наук; 3) методы филологические, включающие в свой состав а) лингвистические; б) литературоведческие; в) фольклористические; г) собственно филологические методы.

Дисциплина «Филологический анализ текста» и проблемы методологии

Поскольку до недавнего времени в отечественном образовании не было учебной дисциплины «Филология» и соответственно сопровождающего её специального учебного пособия, обратимся к учебным книгам о филологическом анализе текста, вышедшим в первом десятилетии наступившего века [Николина 2003; Болотнова 2007; Тюпа 2008].

Появление этих и подобных книг не является случайным. В 2000 г. в учебных планах филологических факультетов в соответствии с Государственным стандартом высшего образования была указана новая дисциплина «Филологический анализ текста» — интегративный курс, учитывающий и обобщающий результаты и лингвистических, и литературоведческих исследований.

Обратим внимание на наличие / отсутствие в этих книгах специальных параграфов, глав, разделов, отведённых под рассуждения о филологическом инструментарии.

По мнению Н.А. Николиной, цель курса «Филологический анализ текста» — научить студентов филологических факультетов интерпретировать художественный текст на основе его основных единиц и категорий [Николина 2003: 3]. Хотя среди задач курса указано «определение методики анализа» [Там же: 4], в корпусе книги эксплицитной информации о методах анализа художественного текста нет. Н.А. Николина ведёт анализ по точкам «функционального схождения значимости», коими, по мысли автора, могут служить: жанр произведения; внешняя композиция; субъектная организация текста и структура повествования; пространственно-временная организация текста; его интертекстуальные связи [Там же: 8].

В пособии Н.С. Болотновой есть раздел «Методы исследования текста» [Болотнова 2007: 402–486]. Типология методов в нём выглядит следующим образом. Общенаучные методы: наблюдение; количественный анализ; моделирование, включая компьютерное моделирование в литературоведении; эксперимент; сравнительно-сопоставительный метод. Общефилологические методы: трансформационный метод; дистрибутивный анализ; компонентный анализ; контекстологический анализ; композиционный анализ; структурный метод; семиотический метод; концептуальный анализ. Частные методы: интертекстуальный анализ; семантико-стилистический метод; метод «слово — образ»; сопоставительно-стилистический метод; метод, близкий к эксперименту; биографический метод; мотивный анализ.

В типологии методов, предложенной профессиональным лингвистом Н.С. Болотновой, собственно литературоведческих методов или методик сравнительно немного. Это композиционный анализ; интертекстуальный анализ; метод, близкий к эксперименту; биографический метод; мотивный анализ. Остановимся на некоторых из них.

Композиционный анализ

Основывается на допущении, что именно анализ композиции приводит к постижению эстетического смысла произведения. Композиция понимается широко: не только как построение произведения, но и динамическое развертывание и смена типов речи, речевых стилей, словесных рядов. Композиция объединяет форму и содержание текста. С помощью композиционного анализа изучаются принципы расположения материала, композиционные планы текста, выделяются семантические центры, описывается расположение эпизодов, изучаются монтажные единства текста, определяются композиционные приёмы [Болотнова 2007: 456–457]. 

Мотивный метод

Получил права гражданства в литературоведении в первой половине XX в. благодаря работам А.Н. Веселовского и В.Я. Проппа, впервые рассмотревших мотив как неразложимый элемент текста. Мотив изучается как устойчивый формально-содержательный компонент литературного текста, наделённый предикативностью, семантической насыщенностью, повторяемостью, эстетической значимостью, загадочностью и интертекстуальностью. Примерами служат мотив метели у А.С. Пушкина, мотив дороги у Н.В. Гоголя, мотив блудного сына в русской и зарубежной литературе [Болотнова 2007: 482]


Скепсис по отношению к мотивному методу, равно как и к методам интертекстуальному и биографическому, высказывается рядом литературоведов, например: [Чудаков 2005].


Метод, близкий к эксперименту

Заключается в сопоставлении черновых вариантов строк с их авторским комментарием. В качестве хрестоматийного примера приводится статья В.В. Маяковского «Как делать стихи», в которой поэт размышляет о своей работе над стихотворением «Сергею Есенину» [Маяковский 1968]. Разумеется, этот метод ограничен тем, что у исследователя не всегда есть черновой вариант анализируемого произведения. Однако в случаях наличия черновиков пример писателей, редактирующих свои произведения и поясняющих необходимость различных замен и трансформаций, для изучения психологии творчества и прояснения эстетического замысла даёт многое [Болотнова 2007: 479].

Биографический метод

Один из самых используемых в литературоведении. Он предполагает изучение жизни писателя на основе знакомства с мемуарами о нём, анализа автобиографии, исследования дневников, записных книжек, эпистолярного на- следия, различных материалов. Своеобразной самопрезентацией писателя могут быть авторские предисловия и послесловия, речи и интервью, поэтические декларации, критические статьи и эссе. Биографический метод основывается на допущении, что за любым текстом стоит языковая личность художника слова, а потому этот метод позволяет лучше понять творения исследуемого автора [Болотнова 2007: 481]. Например, поэтическая Киммерия в стихах М. Волошина — явное отражение жизни поэта в крымском Коктебеле. Содержание и поэтика художественной прозы К. Паустовского заметно связаны с одесскими и мещёрскими годами творческой биографии писателя.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в предложенных типологиях не разграничиваются такие понятия, как «метод», «методика» и «приём». Используются исключительно понятия «метод» и «анализ». Неясно, что включается в содержание термина анализ: это полный синоним термина метод или технология — ансамбль нескольких методов, методик и приёмов?

Учебное пособие литературоведа В.И. Тюпы построено как теоретическое обоснование и практика четырёх типов анализа — семиоэстетического, интертекстового, дискурсного и нарратологического.

Семиоэстетический метод

Предполагает анализ, подвергающий описанию семиоэстетическую данность текста, чтобы идентифицировать его как манифестацию смысловой архитектоники эстетического объекта (см. подробнее: [Тюпа 2008: 32]). Этот анализ основывается на двух презумпциях: предельной упорядоченности и предельной смыслосообразности художественного текста [Там же: 33]. Предметом семиоэстетического анализа является равнопротяжённая тексту совокупность факторов художественного впечатления, которая при наличии у читателя соответствующей культуры эстетического переживания призвана актуализироваться в художественную реальность определённого типа (модус художественности) [Там же: 34]. Равнопротяжённость предполагает, что все без исключения знаковые единицы текста принимают участие в манифестации единого смысла. Последовательному рассмотрению подвергаются такие структурные моменты художественного целого, как фабула, сюжетосложение, композиция, фокализация (фокусировка внутреннего зрения, внимание к детали), глоссализация (насыщение текста речевыми характеристиками), мифотектоника и ритмотектоника (факторы внутренней речи). Технология семиоэстетического анализа автором апробируется на примере «Фаталиста» М.Ю. Лермонтова, а также на материале избранных поэтических текстов, фрагментов романа, циклов и «сложносоставных целых».

Интертекстовый анализ

Это единственный метод, который отмечен в типологиях и Н.С. Болотновой, и В.И. Тюпы.

Введённое в научный обиход Ю. Кристевой в 1960-е годы понятие интертекстуальности основывается на предположении, что любой текст, в том числе и художественный, в действительности представляет собой совокупность разнообразных межтекстовых связей и отношений, которая по сути оказывается своего рода интертекстом. Под интертекстовым анализом стало пониматься выявление различного рода влияний, заимствований, цитат, реминисценций, аллюзий [Тюпа 2008: 252].

Неслучайность возникновения понятия «интертекст» и соответственно интертекстуального анализа ощущалась мастерами художественного слова и филологами задолго до Ю. Кристевой. Так, О.Э. Мандельштам в «Письме о русской поэзии» писал, что нет «ни одного поэта без роду и племени, все пришли издалека и идут далеко» [Мандельштам 1990в : 266]. Учёт этого обстоятельства, пишет О.Э. Мандельштам в статье «А. Блок», и может сделать филологический анализ объективным: «Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу вводит нас на твёрдую почву. На вопрос, что хотел сказать поэт, критик может и не ответить, но на вопрос, откуда он пришёл, отвечать обязан» [Мандельштам 199- 0б : 188]. В те же годы, когда О.Э. Мандельштам писал эти строки, К.Ф. Тарановский и его школа, опираясь на концепцию «цитатности» поэтического текста, занимались сквозным выявлением реминисценций. Б. Ярхо, констатировав, «ничто не возникает из ничего», к филологии подвёрстывал биологию, формулируя закон «непрерывных естественных рядов в литературе».

«Переклички между отдельными строчками» легли в основу интертекстуального анализа и, по мысли М.Л. Гаспарова, дали замечательные результаты: непонятные стихотворения стали понятными, а понятые обогатились новыми оттенками смысла. Это результат того, что тексты стали читаться на фоне более ранних текстов. Например: у Баратынского в «Цыганке» герой повторяет строку «Онегина», Я с вами жаждал объяснения: Примите исповедь мою; Пушкин в «Зимнем утре» повторяет строку Языкова (Под голубыми небесами) Летят с уютными санями (1825); а Лермонтов в «Ветке Палестины» повторяет строку Баратынского из «Переселения душ» (Пальма вековая Стоит, роскошно помавая) Широколиственной главой [Гаспаров 2002: 8].

Теоретические результаты интертекстуального анализа, по мнению М.Л. Гаспарова, заметно отстали от практических достижений, а потому этот анализ до сих пор остаётся скорее искусством, чем наукой. Не решён исходный вопрос: где кончается интертекст и начинается случайное совпадение [Там же: 3]. Есть и другие вопросы: какие из самоповторений допущены Пушкиным сознательно, а какие бессознательно; почему начинающий Лермонтов охотно копировал строки Пушкина и свои собственные, считая их как бы полуфабрикатами для будущих стихов; почему стиховед М.О. Гершензон в своей статье «Плагиаты Пушкина» говорит о «плагиатах» и «полуплагиатах» великого поэта [Там же]. Теоретическая разработка основ интертекстуального анализа, по мнению М.Л. Гаспарова, требует разграничения интертекстов литературных (область литературоведения) и интертекстов языковых (область лингвистики), между которыми лежит обширная область переходных форм, исследование которых обещает много интересного [Там же: 9]. Подводя итоги размышления над феноменом интертекста, М.Л. Гаспаров, похоже, согласен со словами римского поэта Горация: «Proprie communia dicere» — «сказать по-своему общее, а не чьё-то».

Наиболее перспективными для филологии, на наш взгляд, представляются дискурсный и нарративный методы, а также контент-анализ.

Дискурсный анализ

Это междисциплинарная область знания, связанная с лингвистикой текста, стилистикой, психолингвистикой, семиотикой, риторикой и философией. Дискурсный анализ, по мнению В.И. Тюпы, — это подход к тексту с позиций риторики. Художественное произведение рассматривается в качестве единого высказывания. Это коммуникативное событие между креативным (производящим) и рецептивным (воспринимающим) сознаниями. Если поэтический анализ сосредоточен на эстетической функциональности художественных текстов, то дискурсный анализ выявляет общекоммуникативные функции этих текстов.

Известна французская школа дискурсного анализа, обращающая особое внимание на идеологический, исторический и психоаналитической аспекты дискурса. В работах виднейшего представителя этой школы М. Фуко «дискурсия» понимается как сложная совокупность языковых практик, участвующих в формировании представлений о том объекте, который они подразумевают. М. Фуко стремится извлечь из дискурса те значения, которые подразумеваются, но остаются невысказанными, невыраженными, притаившимися за тем, что уже сказано. Суть дискурсного анализа — «отыскать безгласные, шепчущие, неиссякаемые слова, которые оживляются доносящимся до наших ушей внутренним голосом. Необходимо восстановить текст, тонкий и невидимый, который проскальзывает в зазоры между строчками и порой раздвигает их. <…> Его главный вопрос неминуемо сводится к одному: что говорится в том, что сказано?» [Фуко 1996: 29]. В ходе дискурсного анализа учитывают не только лексико-синтаксическую структуру текста, но и то, когда, где, кем текст был написан, к кому обращен, по какому поводу, с какой целью, в чьих интересах, каковы оценочные, идеологические установки автора [Алисова 1996: 7].

Особый интерес для этого анализа представляет параязыковое сопровождение речи, а также внеязыковые семиотические процессы.

Дискурсный анализ обнаруживает свою эвристичность. Так, американский математик и историк науки Джей Кеннеди, работающий в Манчестерском университете (Великобритания), опубликовал статью, в которой сообщил, что его анализ платоновского диалога «Государство» даёт основание полагать, что Платон, который разделял пифагорейские представления о «музыке сфер» — неслышной музыкальной гармонии мироздания, — свои произведения строил по законам музыкальной гармонии. Исследованный диалог разделён на двенадцать частей, по числу звуков в хроматической музыкальной гамме (гамме по полутонам), представления о которой были у древних греков. Причём на каждый «стык» приходятся фразы, так или иначе относящиеся к музыке или звукам. Ноты, соответствующие этим стыкам, иногда звучат гармонично, а иногда — диссонансом, причём в первом случае в соответствующей части диалога речь идёт о чем-то радостном, а во втором — о войне, смерти и других неприятностях. Д. Кеннеди отмечает, что настроение читателя меняется в соответствии со скрытыми музыкальными переходами в тексте, так что читатель как бы оказывается музыкальным инструментом, на котором играет автор [http://www.inauka.ru/news/article102- 404?subhtml от 1.07.2010].

Филологический по природе анализ оказывается перспективным диагностическим средством. Например, анализируя тексты, психологи-лингвисты могут очень многое сказать о состоянии человека говорящего. Профессор психологии университета штата Техас Джеймс Пеннебейкер исследовал группы людей, в чьей жизни были трагические моменты или серьезные болезни, с целью установить, какой эффект на их физиологическое здоровье окажет рассказ или описание ими в письменной форме пережитых психологических потрясений. Четыре дня подряд, в течение 15 минут, одна группа описывала свои несчастья, другая — какие-нибудь незначительные события в их жизни.

С помощью специальной компьютерной программы было установлено, с какой частотой обе группы использовали различные части речи. Причем не значимые, а служебные — предлоги, союзы, местоимения, вводные слова: «кроме», «но», «исключая», «нет», «никогда». Оказалось, что частота использования некоторых из этих слов предсказывала успех выздоровления. Психологи-лингвисты сопоставили две группы слов: слова, передающие содержание (существительные, глаголы), и слова, создающие стиль речи (местоимения, предлоги, артикли, союзы, модальные глаголы). Слова второй группы ответственны за стиль текста, точнее других передают психологическое состояние автора текста. Установлено также, что мужчины пользуются артиклями чаще, чем женщины, поскольку чаще говорят о вещах и предметах, женщины — о других людях и об отношениях. Женщины пользуются чаще местоимениями. Отношения между людьми описываются более абстрактно.

Здесь мы вступаем в область гендерных исследований, для которых в активе дискурсного анализа художественных текстов имеется методика «расщепления диалога», суть которой сводится к следующему. Из текста художественного произведения извлекаются диалоги персонажей — мужчин и женщин, принадлежащих к одной социальной группе, одной культуре и субкультуре, одинаковых или близких по уровню образования, хорошо знающих друг друга, а потому обладающих общим опытом и т.д. Разумеется, отыскать абсолютно одинаковых по указанным признакам мужчин и женщин весьма нелегко. Каждый из диалогов препарируется. Из текста исключается всё, кроме реплик персонажей. Затем реплики мужчины и женщины разводятся на две совокупности: всё сказанное женщиной в этом диалоге и всё принадлежащее речи мужчины. Каждая совокупность с помощью компьютерной технологии рассыпается на словоупотребления, которые сортируются и лемматизируются, т.е. сводятся к лексемам. В итоге получается словник и частотный список слов мужчины и аналогичный словник и частотный список лексем женщины. Далее полученные лексикографические продукты сравниваются. Результатом сравнения станут особенности как в плане языкового инвентаря, так и в части квантитативных различий. В итоге исследователь получает некую картину различий, в которой как раз и проступают различия гендерного порядка.

Для примера обратимся к диалогу Дворецкого и Лизы из романа И.С. Тургенева «Дворянское гнездо». Диалог ведут мужчина и женщина, принадлежащие к одной и той же этнической группе (русские), социальному классу (дворяне, помещики), к одной и той же культуре, сопоставимы по образованию, друг к другу относятся с взаимной симпатией, в беседе связаны местом и временем диалога, находятся примерно в одной и той же психолого-эмоциональной ситуации. На основе диалога были созданы и сопоставлены словники и частотные списки лексем из реплик Лаврецкого и Лизы. Выяснилось, что реплики мужчины объёмнее реплик женщины. Словник Лаврецкого включает в себя 132 лексемы при 227 словоупотреблениях (средняя частота употребления = 1,7). Словник Лизы — 97 лексем при 177 словоупотреблениях (средняя частота употребления = 1,8). Аналогичное количественное преобладание суммарного объёма реплик мужчины над соответствующим объёмом реплик женщины отмечено нами в результате анализа диалогов Пьера и Наташи Ростовой в романе Л.Н. Толстого «Война и мир» [Хроленко 2003].

Обнаружив, что мужчины и женщины пользуются разными частями речи с разной частотой, исследователи предсказывают успех брачных союзов, основывая свои прогнозы на частоте употребления слов. Употребление супругами определённых слов, местоимений или союзов с приблизительно одинаковой частотой — явный показатель того, что две стороны близки друг другу. Более официальный характер речи явно указывает на то, что супруги несчастливы в браке. Структура речи — это как личная подпись. Психологи-лингвисты могут создать портрет человека, анализируя спектр слов, которыми он пользуется. Если записать речь выступающего политика и проанализировать частоту употребления им определённых слов, можно судить о его отношении к окружающим и о его психологическом состоянии.

Нарративный метод

Давно уже подмечено, что человек смотрит глазами, а видит мозгом. Известный врач и учёный Ганс Селье, открывший явление стресса, воздавший должное наблюдению как «биологическому методу», призывал учиться тому, как смотреть, на что смотреть и каким образом помещать изучаемый предмет в рамки нашего поля зрения, как обрести способность созерцать естественное явление с полной объективностью и предельным вниманием, как, мобилизуя опыт, подсознательно управлять вниманием, чтобы пробиться сквозь туман несущественного (см. подробнее: [Селье 1987: 230]).

Наблюдение активизирует когнитивные процессы, в результате чего наблюдаемые явления идентифицируются, объединяются в группы, категоризуются и, по мере надобности, вербализуются, формируя текст. В этом случае создание текста — способ понять и объяснить увиденное. Этот метод именуют наррацией.

Понятие о нарративе

В конце XX столетия одним из популярнейших в зарубежной гуманитарной науке стал термин нарратив.


Об опыте создания энциклопедического словаря терминов и понятий нарратологии см. рец.: [Драч, Конюхова 2010].


В отечественной гуманитаристике, равно как и в других науках, этого слова почти не было слышно. Не зафиксирован данный термин в «Краткой литературной энциклопедии» (1972). Соответствующая словарная статья отсутствует и в «Словаре лингвистических терминов» О.С. Ахмановой (1966), и в фундаментальном «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (1990). Правда, в толковании других терминов встретились два упоминания. Первое о том, что под влиянием турецкого языка возник нарратив (пересказывательное наклонение) в болгарском и македонском языках [ЛЭС 1990: 63]. Второе упоминание — синонимическая пара: нарративность как повествовательность [ЛЭС 1990: 349]. «Большая энциклопедия» издательства «Терра» в шестидесяти двух томах содержит словарную статью «Наррация» объёмом в три слова: Наррация, см. Рассказ [БЭ 2006: 31: 476]. В словарной же статье «Рассказ» нет ни слова о наррации, нарративе или нарративности.

Складывается впечатление, что в отечественной гуманитарной науке нарратив функционально замещён популярным термином дискурс. Однако специалисты эти термины разводят. Так, Й. Брокмейер и Р. Харре считают, что дискурс является наиболее общей категорией языкового «производства», а нарратив — это подвид дискурса наивысшего уровня. По их мнению, виды нарратива разнообразны и «многоцветны». Это фольклорные истории, эволюционные объяснения, басни, мифы, сказки, оправдания действий, мемориальные речи, объявления, извинения и т.д. Подвиды нарратива включают мифы, народные и волшебные сказки, правдивые и вымышленные истории и некоторые исторические, правовые, религиозные, философские и научные тексты [Брокмейер, Харре 2000: 30].

Нарративом традиционно считают текст, описывающий некую последовательность событий. Суть нарративного высказывания заключается в сопряжении двух событий, между которыми устанавливается причинно-следственная связь. Главное в нарративе не событие рассказывания, а сами рассказываемые события (см. подробнее: [Зенкин 2003]). Событийность — основная примета нарратива. В этом смысле термин нарратив ближе всего к термину сюжет.

В нарративе не только излагаются события, но и систематизируются причинно-следственные связи событий, что делает их доступными для понимания. Важное свойство нарратива — его «объяснительность». Говорящий воспринимает нарратив как средство придания смысла или осмысления действительности. Фактам приписываются некоторые смысловые оценки. Нарратив — это форма дискурса, с помощью которой реконструируется прошлый опыт для себя и других. Нарратив — один из типов повествования, который может быть противопоставлен другому типу, например риторическому.


«Слова Кирилла Туровского в центральной своей части утвердили в литературе той эпохи ещё один тип повествования — риторическое. Резкое ослабление нарративного начала — наиболее характерная его особенность» [Ере- мин 1966: 139].


Нарративное изложение предполагает связь говоримого с бессознательным.


«…Глубинные подсознательно существующие стереотипы письменной речи автора “Слова о полку Игореве” помимо личностных качеств отражают и особенности нарративного изложения, свойственные вообще литературе, культурно-языковой среде второй половины XII века» [От Нестора до Фонвизина 1994: 122].


В то же время нарратив — это как бы «обращенный текст», воздействующий на коммуниканта. В этом смысле оригинальной выглядит идея Е.М. Верещагина и В.Г. Костомарова изучать нарративный текст в лингвострановедческом рассмотрении (см. подробнее: [Верещагин, Костомаров 2005: 688 и далее]).

Посредством нарратива человек организует свою память, намерения, жизненные истории, идеи своей «самости» или «персональной» идентичности. С помощью нарратива человек осмысливает наиболее широкие, дифференцированные и сложные контексты своего опыта. Нарратив, по мысли Брокмейера и Харре, перспективен в лингвистических и литературных исследованиях, в социо- и психолингвистике, а также в развивающейся психологической нарратологии.

Современный литературовед, ведущий в отечественной науке специалист по нарратологии В.И. Тюпа нарративный подход применяет к исследованию прозы А.П. Чехова и утверждает, что нарративное изложение создаёт тот эффект прозы, который сделал русского писателя эталоном литературного мастерства, определившим стилевые тенденции мировой литературы XX в. [Тюпа 2010].

Нарративы представляют собой формы, внутренне присущие способам получения знания, которое структурирует наше восприятие мира и самих себя. Нарративы не репрезентация, а специфический способ конструирования и установления реальности. Это метод, с помощью которого люди пытаются осмыслить свой опыт и делают это, помимо всего прочего, рассказывая о своём опыте. Й. Брокмейер и Р. Харре ссылаются на Л. Виттгенштейна, который утверждал, что смыслы принимают форму, порядок и связность только будучи рассказанными. В ходе повествования говорящий придаёт опыту форму и смысл, упорядочивает его посредством выделения начала, середины, конца и центральной темы. В процессе описания наличествует некий каркас представлений, мыслей, методов и т.п.

К подтипам нарратива относятся научные описания, которые на первый взгляд представляют различные формы привычного логического рассуждения. Однако детальное изучение большого числа научных текстов позволяет обнаружить нарративные структуры. На уровне нарративов обнаруживаются такие культурные связи, которые иным способом трудно выявить. Так, утверждают Брокмейер и Харре, очевидна связь между дарвиновской естественной историей, исторической геологией, появлением исторической филологии и компаративных исследований в литературоведении. Нарратив значим не только в художественной литературе и ораторском искусстве, но и в научном дискурсе и в бытовом общении.

Нарратив как инструмент научного познания

Представляется перспективным взгляд на нарратив как инструмент научного исследования. Текст оказывается не только объектом и предметом, но и инструментом научного исследования. Вполне логично предположение о нарративных моделях порождения знаний. Человек осваивает окружающую реальность только через повествование. Кажется парадоксальным мнение о том, что нарративная модель порождения знаний оказалась востребованной в естественных науках. Примером эффективного использования одной из таких моделей считают работу И. Гёте по теории цвета. У феномена нарратива как метода научного познания солидная история. Особенно активно модель наррации использовалась в английской науке со времён возникновения Лондонского Королевского общества, в котором актуальным был «репортаж-нарратив об отдельно взятом событии» [Булюбаш 2009: 17]. П.А. Флоренскому принадлежит мнение об общей ориентации английской науки на описание исследуемых явлений. Так, у И. Ньютона есть не только классические труды по механике или цвету, но и повествовательно-нарративные тексты — рукописи по алхимии, богословию и истории.

Ярким примером использования нарративной модели порождения знаний стал итоговый труд английского естествоиспытателя Ч. Дарвина (1809–1882) «Происхождение видов путём естественного отбора». На это обратил внимание академик Н.Н. Моисеев, заметивший, что величие Дарвина как раз и состоит в том, что ему удалось найти такой ракурс рассмотрения истории живого мира, в котором человечество увидело основные особенности эволюционного процесса — его смысл. Важно не столько установить новые факты, сколько увидеть сердцевину того, что их связывает. Эпохальная книга Дарвина написана не в стиле научного трактата, а как популярная книга, доступная для чтения любому грамотному человеку [Моисеев 1998: 35]. Специалисты отмечают, что книга Ч. Дарвина сложена немногими общими положениями, а под них подведён густой лес фактических подпорок, которые при чтении необязательно всё время держать в голове [Мейен 1977: 419]. При этом вспоминают самооценку Дарвина его главного труда: вся книга, полагал её великий автор, — это один сплошной аргумент. Глава XV «Краткое повторение и заключение» книги «Происхождение видов…» начинается словами: «Так как вся эта книга представляет собой одно длинное доказательство, то для удобства читателя я дам краткое повторение главных фактов и выводов» [Дарвин 1991: 396]. Эту же мысль Ч. Дарвин повторил в биографической книге «Воспоминания о развитии моего ума и характера»: «…“Происхождение видов” от начала до конца представляет собою одно длинное рассуждение, и оно убедило немало способных мыслить людей» [Дарвин 1957: 149].

Современный представитель точного физико-математического знания признаётся в том, что в «строгом и совершенном здании физической теории на самом деле масса деталей взята вовсе не из опыта, а толком неизвестно откуда» [Соколов 2007: 21]. Видимо, эта масса и есть элементы того нарративного способа познания, без которого невозможно представить опыт физика.

Нарративные структуры очевидны в научных текстах, посвященных экологической проблематике. Классическим примером нарратива может служить заметка И.В. Гёте «Немецкий язык», в которой задолго до споров об экологии великий немецкий поэт, мыслитель и государственный деятель показал, что существует немало способов очищения и обогащения языка, чтобы тот развивался как живой организм. Разбор этой заметки представлен в главе об экологии.

Итак, нарратив — это определённым образом структурированный текст, рационально-прагматическое, но тесно связанное с эмоционально-интуитивной сферой жизни высказывавние (рассказ, история) вместе с социально-культурной практикой, к которой принадлежит и которую несёт в себе [Гуцуляк 2009э].

Эвристический потенциал нарративной модели порождения знания открывает, что смысл жизни коренится не только в рациональных, научных, поддающихся исчислению и строго научному анализу феноменах, но и в иррациональном, традиционном, волевом [http://www.scipeople.ru/group/187/topic/327/]. Наррация — это включение бессознательного, активация его творческого сверхсознания. Нарративный подход в широком смысле представляет ориентацию на интуицию, воображение, на опыт и чувства индивидуальной личности [Булюбаш 2009: 21]. Участники «круглого стола» «Гуманитарная наука как предмет философско-методологического анализа» констатировали, что в последнее время в естественно-научном знании, в его методологии становится очень популярным нарративный тип объяснения. Где невозможно использовать формальные модели методов и процедур науки, разработанные немецко-американским философом науки Карлом Густавом Гемпелем (1905–1997), где наблюдаемое не покрывается законом, где пока нельзя выявить причины, там хорошо помогает нарративный способ объяснения [Гуманитарная наука как предмет философско-методологического анализа 2007: 65].

Нарратив в филологии

Что касается филологии, то ярким примером нарратива в науке специалисты по нарратологии считают тексты М.М. Бахтина, для которого каждая история и каждое слово являются «многоголосыми» (полифоническими); их смысл определяется многочисленными предшествующими контекстами, в которых они использовались. Бахтин называет это «диалогическим принципом» дискурса, внутренне присущей ему интериндивидуальности: каждое слово, предложение или повествование несет на себе следы всех тех субъектов, возможных и реальных, которые когда-либо использовали это слово, предложение или нарратив [Брокмейер, Харе 2000: 34].

Филология представляет перспективный простор для использования нарратива, поскольку повествовательность есть способность воспринимающего сознания воссоздать внутренний мир художественного произведения. Значительная часть нашего знания как о нарративных дискурсах, так и об интерпретативном мышлении, базируется на длительной традиции исследований, выполняемых лингвистами, теоретиками и историками литературы, семиотиками культуры. Для большого числа тем и проблем, поднимаемых в новом типе исследований нарратива, мир литературных текстов, язык беллетристики и поэзии, несомненно, останутся продуктивной точкой отсчета [Брокмейер, Харе 2000: 40].

Убедительным свидетельством эвристики нарратива служит исследование замечательного русского фольклориста Ю.И. Юдина (1938–1995) «Дурак, шут, вор и чёрт (Исторические корни бытовой сказки)» [Юдин 2006]. Любимый ученик В.Я. Проппа, прочитывая русские народные сказки о хитроумном и ловком воре, о шутах, о дураках, о чертях, о судах и судьях, о попах, строит повествования, в которых выясняются общие черты. Дурак и шут оказываются наиболее общими и универсальными типами бытовой сказки, в том числе и сказки о попах. Шут бытовой сказки легко перенимает роль дурака, и наоборот. На границе между этими ролями лежит ничейное пространство, где дурак и шут сливаются в один неразличимый тип хитрого дурака или придурковатого шута. Этого персонажа Ю.И. Юдин называет дуракошутом. Нарративы Ю.И. Юдина подводят автора и читателя к выводу о том, что сказка, осмеивая поступки дурака, никогда не смеётся над его внутренним миром, исполненным добра, сочувствия к окружающим, честности. Этот вывод подтверждает тезис В.Я. Проппа о том, что дурак русских сказок обладает нравственными достоинствами, что важнее наличия внешнего ума. Шут всегда проявляет величайшее бескорыстие, даже в образе вора никогда не выступает стяжателем. Смех для него дороже всяких денег. Русская сказка очень дорожит двойственностью в обрисовке дурака и шута, поскольку в мире корысти, лжи, угнетения и произвола дурак и шут представляют идеалы добра, равенства и бескорыстия, навеянные прошлым родовой культуры и родовых отношений [Юдин 2006: 175, 200, 204].

Если художественный текст познаёт мир и человека, то почему научный текст не может делать то же? Премия Александра Солженицына была вручена литературоведу Сергею Бочарову с формулировкой: «За филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы, за отстаивание в научной прозе понимания слова как ключевой человеческой ценности». В ответной речи учёный сказал, что в формулировках жюри ему нравятся два слова — научная проза. Думается, что и жюри, и награждённый ощутили, что в основе «филологического совершенства» лежит нарративный способ порождения гуманитарного знания.

Считаем, что нарратив как способ социального взаимодействия составляет ключевой элемент образования.

Содержание и сам заголовок статьи Б. Булюбаша «Нарратив между наукой и образованием» весьма красноречивы. Современная нарратология вышла за рамки скромного подразделения теории литературы — поэтики повествования. Осуществляется «нарративный поворот» в эпистемологии, в общегуманитарном научном мышлении, при котором нарративность мыслится одним из наиболее фундаментальных механизмов текстообразования и функционирования культуры в целом. Нарративность становится междисциплинарным учением [Тюпа 2010: 22]. Повествование изучается не только литературоведением, но и историографией, историей искусств, психологией, философией, социологией. Складывается когнитивная нарратология, которая интересуется тем, как человеческое сознание воспринимает нарратив, и стремится описать модель этого восприятия. Внимание когнитивной нарратологии обращено на теорию схем и сценариев воспринимающего сознания, на читателя как со-творца повествования. Когнитивная нарратология с её ключевой теорией когнитивных структур, которые позволяют воспринимающему сознанию упорядочить события и описания, содержащиеся в тексте, становится междисциплинарной областью знания, смыкающейся с лингвистикой, информатикой, философией, психологией и др. [Драч, Конюхова 2010].

Специалисты, преподающие литературу за пределами филологических факультетов, уверены в том, что умение выстраивать сюжет, адекватно «прочитывать» коммуникативную ситуацию, создавать собственный или воспринимать чужой нарратив, весьма полезно будущим гуманитариям самого широкого профиля — социологам, историкам, психологам, журналистам [Сухотина 2010: 213–214].

Контент-анализ

Метод количественного изучения содержания документа. Сущность этого метода заключается в подсчете частоты встречающихся в тексте единиц — знаков и их комбинаций, букв, слов, терминов, словосочетаний, фамилий отдельных лиц и т.д. Затем выделенные единицы выстраиваются в порядке убывания частоты их использования в тексте. Результаты подсчета позволяют увидеть то, что рассеяно в тексте и на первый взгляд не видно. Наиболее сложный и ответственный этап состоит в том, что исследователь намечает те смысловые единицы, наличие или отсутствие которых интересует его в изучаемом тексте (текстах). Поскольку одно и то же смысловое содержание может быть выражено с помощью различных языковых средств, то вслед за выделением смысловых единиц исследователь должен сформулировать их конкретные эмпирические показатели, т.е. формализовать единицы. Затем решается вопрос о единице счета — ею может быть не только частота упоминаний, но и такие величины, как число строк, отданных данной смысловой единице, или площадь газетной полосы. В итоге всех этих подготовительных процедур формируется система четких правил, т.е. определённый алгоритм, посредством которого и анализиру ется содержание рассматриваемого текста.

Существует несколько разновидностей контент-анализа в зависимости от цели исследования и выбора показателей.

Первыми, кто оценил эффективность контент-анализа, были спецслужбы, разведчики, которые, внимательно изучая прессу того или иного региона, обнаруживали то, что противоположная сторона утаивала. Если в газетах, издаваемых в сельскохозяйственных регионах, сравнительно часто упоминаются специалисты промышленного производства, можно предположить, что где-то здесь имеется засекреченное предприятие. Хрестоматийным примером эффективного использования контент-анализа стало предсказание британскими и американскими аналитиками использования фашистской Германией крылатых ракет «Фау-1» и баллистических ракет «Фау-2» против Великобритании, сделанное на основе анализа пропагандистских кампаний в Германии (см. подробнее: [Будаев, Чудинов 2006а ], а также: [Будаев, Чудинов 2006б ]).

В зарубежной политической лингвистике контент-анализ применяется в изучении политической коммуникации. Основная задача исследований сводится к выявлению связи между социально-политической жизнью общества и использованием политического языка, поиску закономерностей функционирования политического дискурса, выраженных в статистической форме. Так выявляются квантитативные характеристики тактик восхваления, критики и защиты; соотношение в речи политиков содержания, ориентированного на общественные проблемы и на личные характеристики политиков. Так, выяснилось, что во многих странах претенденты на президентский пост чаще используют тактику дискредитации оппонента, чем действующий президент, баллотирующий на второй срок [Там же].

Обращение к поисковой машине в интернете «Яндекс» обнаруживает чрезвычайную популярность термина контент-анализ. Так, контент-анализ публикаций ста ведущих федеральных СМИ даёт объективную картину имиджа региона, например Калужской области. Контент-анализ объявлений по трудоустройству показывает, что работодатели не хотят брать работников старше 45 лет. Сообщается также о результатах контент-анализа израильского русскоязычного Интернета. Контент-анализ используется в установлении рейтинга общественно-политических или научных терминов в форме конкурса «Слово года». В разные годы в русскоязычном сегменте такими словами были гламур, нано-, цунами, кризис. В 2009 г. в англоязычном сегменте фаворитом было слово, вошедшее в Новый Оксфордский словарь, unfriend ‘расфрендить — исключить пользователя из списка друзей по социальной сети’.

Для анализа научных текстов используется цитационный контент-анализ. Он основывается на том, что в научных текстах принято ссылаться на того, у кого автор позаимствовал что-нибудь (идею, метод, факт), с которыми он согласен или не согласен. Ссылки во всех публикациях образуют сеть, раскрывающую логику развития науки. При установлении общности выявленных связей между работами создается карта определенной научной деятельности, совокупность которых складывается в научный атлас исследований в этой области на данный момент. Этот метод позволяет определить «фронт исследований» — вычислить группу работ, текстов, авторов, цитируемых наиболее активно (см. подробнее: [Кузнецов 2004: 110–112]).

Сообщается, что сотрудники американской Национальной лаборатории в Лос-Аламосе создали первую в мире «карту науки» — детальную графическую схему, отображающую закономерности поведения ученых в виртуальном пространстве: как они ищут информацию в Интернете, какие источники они используют чаще. «Карты науки», полученные при обработке большого числа запросов к статьям, позволяют получить детальные и свежие данные о научной активности и скорректировать сведения об активности в социальных и гуманитарных науках, информация о которых недостаточно полно представлена в базах данных цитирования научных публикаций. Данные об активности ученых в той или иной области, о востребованности той или иной дисциплины получают путем анализа баз данных научных статей, в которых собирается информация обо всех научных публикациях и процитированных в них других работах. На индексах цитирования, в частности, основаны рейтинги: чем больше ссылок на работы ученого в статьях его коллег, тем выше рейтинг.

Авторы статьи отмечают, что в настоящее время практически все научные публикации доступны в Интернете. Они собрали информацию об обращениях к статьям, размещенным на сайтах издателей журналах, к ссылкам на сайтах-агрегаторах, университетских сайтах в период с 2006 по 2008 г. Всего в полученной коллекции оказался один миллиард запросов. Эти данные позволяют судить о последовательности запросов — какую статью ученый прочел первой, какую второй, в какой последовательности он обращается к разным журналам. Анализ этой информации позволил выстроить модели поведения и связи между журналами. На полученной карте отчетливо видны области различных научных дисциплин. Удивительным для авторов оказался тот факт, что социальные и гуманитарные науки, слабо представленные в базах цитирования, заняли центральное положение — они оказались своеобразными мостами, соединяющими сферы других научных дисциплин. Кроме того, карта показала неожиданные связи между научными дисциплинами, в частности между экологией и архитектурой [http://www.inauka. ru/news/article90531].

Контент-анализ используется и в литературоведении, поскольку каждый литературный текст характеризуется своими особенностями: длиной абзацев и фраз, порядком слов в предложениях, наиболее часто встречающимися словосочетаниями. Каждый показатель может служить единицей для подсчета, статистическая обработка которых позволяет сделать обоснованные выводы: кто написал данный текст, к какому жанру он относится и т.д. Каждый автор может быть охарактеризован с точки зрения длины слов и предложений, излюбленных словосочетаний и стилистических оборотов. В спорных случаях, когда авторство неизвестно или приписывается сразу нескольким лицам, такой анализ позволяет доказать принадлежность текста конкретному автору, если результаты контент-анализа совпадают с результатами анали за других текстов данного лица.

Применительно к филологии контент-анализ в интерпретации М.Л. Гаспарова выглядит следующим образом: «Охватить исследованием — это значит сделать то же, что я и мои работящие предшественники сделали со стихом: выделить существенные явления, подсчитать, систематизировать и обобщить. Чтобы мы могли сказать: такой-то подбор стиховых форм; такой-то процент славянизмов или, наоборот, вульгаризмов и варваризмов; такая-то насыщенность метафорами и метонимиями такого-то строения; настолько-то предпочитаемые персонажи таких-то социальных и психологических типов; такие-то варианты сюжета; такие-то пропорции описания, повествования, диалогов, авторских отступлений; такие-то признаки торжественного, сурового, нежного или насмешливого отношения к предмету в таких-то пропорциях, с такой-то степенью прямоты или прикровенности авторской позиции — вот признаки такого-то жанра в такой-то период; и среди них такие-то признаки усиливаются, а такие-то ослабевают по мере движения от начала к концу периода, у писателей таких-то поколений и направлений, под вероятным влиянием таких-то и таких-то смежных жанров, благодаря авторитету таких-то и таких-то авторов. И все это должно быть определено для всех жанров и всех эпох. Дело не только и не столько в подсчетах, хотя и они необходимы, а в том, что изучение любого объекта начинается с его описания. Таким объектом у нас является прежде всего творчество писателя. Значит, мы должны знать, сколько произведений он написал, каких жанров, какого объема; сколько в этих произведениях персонажей — мужчин, женщин, детей... главных, второстепенных, эпизодических, т.е. дать описание и классификацию персонной системы; какие сферы жизни отобразил писатель, т.е. каково интенциальное содержание его сознания; сколько жизненных ситуаций воссоздано, т.е. дать описание и классификацию авторской ситуативности; определить, как соотносятся мир феноменальный и мир ноуменальный... и так до лексических средств, до всех особенностей синтаксиса» (в изложении И. Карпова [http://www.post.semiotics.ru/filolog.htm]).

Одной из последних версий контент-анализа является версия, разработанная в Курском государственном университете и в наиболее полном виде представленная в монографии [Праведников 2010]. Вот её краткое описание:

Мегатекст как эмпирическая основа филологии

Даже в тех случаях, когда филолог исследует текст конкретного произведения, он сознательно или на бессознательном уровне учитывает потенциальную совокупность текстов, связанных между собой тем признаком, который актуален в анализе избранного текста. Эмпирической базой филологического анализа может явиться совокупность текстов, которую называют термином мегатекст. Согласно одному из определений, мегатекст — это совокупность текстов, которые воспринимаются или исследуются как единое дискурсивное целое, пронизанное общими темами, лейтмотивами, архетипами, символами, ключевыми словами, стилевыми приёмами. Обычно мегатекст воспринимают как нечто виртуальное, потенциальное, фоновое, как некую совокупность, которая присутствует в голове исследователя и учитывается им при выявлении особенностей того или иного конкретного текста, имеющего отношение к данной совокупности.

Для тех, кто использует количественные технологии, мегатекст — это текст, объединяющий конкретные паспортизированные тексты, существующий реально и материально представленный в письменной или электронной форме. Если произведение это данность, не зависящая от исследователя, то мегатекст — образование искусственное, определяемое задачами исследования. Объединяющим началом мегатекстов может явиться их жанровая, территориальная, индивидуально-исполнительская принадлежность. К примеру, для лингвофольклориста, исследующего территориальную дифференцированность русского фольклора, технология подготовки мегатекстов такова: во-первых, выбирается жанр описываемых текстов; во-вторых, определяются территории бытования и записи текстов; в-третьих, определяется источник объединяемых текстов.

Каждый мегатекст — это совокупность паспортизированных песенных текстов, существующая в бумажной и электронной версиях. Электронная версия мегатекста объединена в один комплекс со специально разработанной компьютерной программой посредством электронного автоматизированного словника, который позволяет практически мгновенно извлекать из мегатекста любую лексему или словоформу с полным набором контекстов, в котором есть искомое слово. По сути, в этом случае исследователь обладает надёжным поисково-справочным инструментом.

С помощью компьютерной программы мегатекст «рассыпается» на словоформы с указанием количества словоупотреблений. В итоге получается упорядоченный по алфавиту список словоформ, который затем путём лемматизации может быть превращён в словоуказатель лексем. Благодаря словнику, который можно рассматривать как надёжный исследовательский инструмент для решения любых проблем, филолог имеет целостное представление о количественных и качественных параметрах словарного состава мегатекстов.

На первый взгляд, общеупотребительная лексика, в отличие от лексики ограниченного употребления, например диалектной, не содержит в себе сведений о территориальной определённости мегатекста. Вырванное из текста слово танок — явный свидетель южнорусского происхождения текста, а слова улица или шелковый такой определённости не дают. Чтобы «допросить» общеупотребительное слово на предмет его территориального тяготения, можно использовать методику анализа формул квантитативного сопоставления, суть которой заключается в следующем.

С помощью специально созданной компьютерной программы COMPARE можно установить, насколько словники сравниваемых мегатекстов совпадают. Оказывается, что в значительном числе случаев мы имеем полное совпадение, т.е. та или иная лексема присутствует во всех сравниваемых словниках, а следовательно, и во всех мегатекстах. При этом получается не просто положительный ответ — совпадают или не совпадают, — но и количественный результат, который и называют «формулой квантитативного сопоставления». Порядок цифр соответствует принятому исследователем порядку рассмотрения мегатекстов, например: курский / архангельский / олонецкий / сибирский. В качестве примера приведём начало списка формул: [а 223/45/ 34/129], [Авдотья 2/2/1/9], [аленький 2/6/4/8], [али 5/6/4/1], [алый 16/31/12/8], [ах 3/5/11/44], [б 37/7/4/6], [батюшка 82/ 32/15/16] и т.д. Заметна закономерность: чем больше словник, тем ниже процент совпадения, и наоборот.

Наиболее интересны в плане эвристики случаи квантитативной асимметрии, когда соотношение словоупотребления конкретного слова с остальными компонентами формулы не соответствует соотношению объёмов мегатекстов. Например, курский мегатекст по объёму уступает архангельскому, но прилагательное тонкий в курском встречается в полтора раза чаще, чем в архангельском — [тонкий 13/9/4/2]. Это и называется квантитативной асимметрией. Каждое проявление асимметрии рождает вопрос: почему? Не на всякий вопрос найдётся ответ, но в любом случае видится тенденция. Обращение к анализу формул квантитативного сопоставления — это, по сути, одна из версий симптоматического анализа (термин В.Г. Адмони).

В качестве примера возьмём формулу: [шелковый 31/19/10/ 12]. Во всех мегатекстах как шелковые определяются три денотата — плеть, пояс и трава. Их использование — общепесенная традиция. Списки остальных «шёлковых» денотатов разнятся и количественно, и качественно. В курском мегатексте это борода, ковёр, одеяло, платье, полог, шатёр; в архангельском — кушак, паруса, повода; в олонецком — невода; в сибирском — ковёр, мех, повода. Делаем вывод, что в этих факультативных списках фиксируются локальные особенности вещного мира: курский ковёр суджанской работы, паруса архангельских поморов, невода онежских рыбаков, меха Сибири. Заметим также, что расширение круга определяемых прилагательным существительных — это и показатель степени оценочности слова, превращающегося в постоянный эпитет [Праведников 2010: 84–85].

Как свидетельствует формула [улица 66/17/6/7], существительное улица в курском мегатексте встречается почти в четыре раза чаще, чем в архангельском, и в десять раз чаще, чем в олонецком и сибирском. Это не может быть случайным. Столь заметная асимметрия свидетельствует о том, что концепт «улица» занимает важное место в курском «профиле» народно-песенного мира. Это его народно-песенный топос. Улица — место движения, молодежных прогулок, общения, народного гуляния и развлечений, название мероприятия («Улица, тмб. вор. Сборище в праздник, гулянье с песнями; хоровод, круг, танок» [Даль: 4: 489]), место ритуальной торговли, выбора и социальной выбраковки партнера, предмет запрета для посещения. Улица связана с погодой: Ой, по улице туман разстилался, Ой, по широкой туман разстилался…<3,206>. Улица в курском мегатексте обладает постоянной характеристикой: Улица, улица ты широкая, Мурава, мурава ты зеленая! <2,21>; Улица, улица, свет широкая! <2,22>. Синтаксическим отличием северных песенных текстов является частотность конструкции вдоль по улице и вдоль улицы. Курские тексты, за единичным исключением, этой конструкции не знают.

Частотные словари мегатекстов как инструмент филологии. Доминантный анализ

Наличие современной компьютерной техники значительно упрощает процесс превращения любого словника, в котором указано количество словоупотребления каждой лексемы или формы, в частотный словарь.

В частотных словарях выделяется головная часть, где сосредоточены самые употребительные в том или ином тексте или корпусе текстов слова. Эта часть — предмет доминантного анализа, методика которого основывается на предположении, что среди наиболее частотных лексем присутствуют слова, обозначающие доминанты концептуальной картины этноса, социальной группы или индивида. Доминантный анализ ориентирован на выявление, изучение и описание наиболее частотных слов в аспекте языковой картины мира с дальнейшим движением анализа от доминантных слов к доминирующим концептам.

Головную часть обычно исследуют поэтапно, рассматривая первые 50 (топ-50), 100 (топ-100), 250 (топ-250) слов и т.д.

Место конкорданса в технике филологического анализа

При всех неоспоримых достоинствах рассмотренных выше инструментов и методик их использования (словники и их анализ, формулы квантитативного сопоставления и частотные словари) у них есть существенное ограничение: анализируются отдельные слова, если и связанные, то только исследовательской классификационной связью, продиктованной задачами исследования. Вне рассмотрения остаются языковые и речевые связи слов. Мегатекст обнаруживает связь слова с другими словами, но это разовая контекстуальная связь, обусловленная конкретной ситуацией конкретного текста, вошедшего в состав мегатекста.

Представить все возможные связи слова в пределах мегатекста призвана такая лексикографическая форма, как конкорданс, — алфавитный перечень слов какого-либо текста с указанием контекстов их употребления. Например.

Дубовый 9. Горенка дубовая, А другая кленовая…<2,36>; В головушку — колодочку, Колодочку дубовую…<2,346>; Дубовыя двери Всее ночь проскрипели…<2,501>; Дубовыя двери всее ночь проскрипели…<2,564>; Повезли его во темненький лесок, Привязали за дубовый за кусток <3,146>; Посажу По конец дубова стола… <3,177>; Я собью-то вам дверь дубовую…<3,524>; Расколись наша дверь дубовая! <3,524>; Меня батюшка бил Да не легким, — тяжелым: Дубовым поленом…<4,852>. В ломаных скобках — паспортизация контекста <номер тома свода А.И. Соболевского, номер песни>. 

Конкорданс как исследовательский инструмент связан с представленными выше технологиями: нельзя, например, объяснить асимметрию в формулах квантитативного сопоставления без обращения к конкордансам.

Конкордансы с их исчерпывающим (в рамках мегатекстов, разумеется) набором контекстов дают полную картину синтагматики каждого представленного в лексиконе слова и указывают пределы семантико-художественной валентности лексики. Так, конкорданс, описывая прилагательные, обозначающие цвет (колоративы), в соответствующих статьях указывает на все (в пределах мегатекста) существительные, определяемые колоративными прилагательными. Другими словами, конкорданс содержит цветовую палитру художественного мира в той или иной версии. Обнаруживается, например, что в народных песнях цветовая и фактурная характеристики кафтана территориально дифференцированы. Курский кафтан исключительно зелёный; архангельский — голубой или синий, со сборами; олонецкий — характеризуется по фасону, а не по цвету; сибирский — по ткани (камчатый, из камки — шёлковой китайской ткани), единично: рудожёлтый ‘оранжевый’.

В словарной статье «Конь», помещённой в курском конкордансе [Бобунова, Хроленко 2007: 92], в качестве определений к существительному конь фиксируется прилагательное вороной. Обратившись к аналогичным статьям остальных трёх конкордансов, обнаруживаем, что в них существительное конь определяется иначе. В архангельском конкордансе нет прилагательного вороной, есть добрый и сивый. В олонецком конь вороной (чаще всего), езжалый (единично). В сибирском мегатексте, где существительное конь столь же частотно, как и в курском, самое распространённое определение добрый (13 с/у), остальные определения — вороной, невский, наступчивый — единичны. Здесь же отметим словосочетание серопегая лошадь. Эта масть в остальных конкордансах отсутствует. В архангельском конкордансе конь характеризуется через сивую гриву, а в курском мегатексте существительное грива отсутствует вовсе. Перед нами случай лакуны. Не упоминается грива и в олонецком мегатексте. В сибирском — единичный случай: Хвост и грива у коня расстилаются… <6,370>. Лакуной для курского, олонецкого и сибирского мегатекстов можно считать и сивую масть животного.

Как видим, сопоставление конкордансов способствует выявлению территориальных различий на уровне сочетаемости слов в фольклорном тексте.

Конкордансы могут быть основой концептографии и концептуального анализа, уже доказавших свою результативность в кросскультурных исследованиях. Картина мира складывается из концептосфер, каждая из которых видится как упорядоченная совокупность концептов.

Концепт — это глобальная мыслительная единица, представляющая собой квант знания, единица виртуальная, кодирующаяся в сознании элементами универсального предметного кода (в понимании Н.И. Жинкина), в основе которых лежат индивидуальные чувственные схемы и образы, сформировавшиеся на базе личного чувственного опыта человека. По своей природе концепт виртуален и нуждается в том или ином способе «материализации», явленности в словесной или иной форме. Наиболее универсальной формой является вербализация. В фольклорно-языковой картине мира вербализация концептов «манера ходить» и «манера говорить» осуществляются следующим образом. Курск: похода тихая, походочка частенькая, походка тихая, походушка тихенькая; Архангельск: походочка павиная молодецкая, поступь молодецкая модная щегольская; Олонец: походочка частенькая, походка (без определения); Сибирь: походочка твоя, походушка твоя, поступка молодецкая. Курск: поговора вежливая, поговорка нежная, поговорочка ласковая, поговорушка вежливая; Архангельск: речь тихая лебединая, заговорочка веселенькая; Олонец: поговорочка ласковая; Сибирь: поговорка княженецкая. Как видим, вербализация концептов «манера ходить» и «манера говорить» территориально различна, как различна идеальная характеристика самих манер.

В современной гуманитарной науке, особенно в филологии, термин концепт исключительно популярен (см., например, [Степанов Ю.С. 1997]), однако использование его крайне некорректно: в него вкладывается разное содержание, его структура однозначно не определена. Общепринято, что у концепта нет чёткой структуры, жёсткой последовательности и взаиморасположения слоёв. Размытость понятия и термина не даёт возможности их сопоставления, поскольку отсутствует эксплицитно представленная технология описания концепта. Понятие отражено в энциклопедических словарях, а концепт представлен теми текстами, в которые он входит. Эти тексты — фактически мыслительная территория, относящаяся к концепту. Границы каждого концепта очерчиваются точками соприкосновения с другими концептами. Французские философы Ж. Делёз и Ф. Гваттари заметили, что в концепте, как правило, присутствуют кусочки, или составляющие, которые происходят из других концептов, отвечавших на другие проблемы и предполагавших другие планы [Делёз Ж., Гваттари Ф. 1998].

Средством и итогом установления границ концепта должна стать концептограмма. Целесообразность концептограммы видится в возможности проследить изменение содержания концепта в рамках одной языковой личности или этноса как коллективной личности; выявить общее в содержании концептов, принадлежащих одной этнокультурной общности; обеспечить возможность кросскультурного анализа; выявить качество художественного перевода текста.

Следует заметить, что использование концептограмм в исследовании художественного и фольклорного текстов курскими филологами уже дало вполне приемлемые результаты. Выявление территориальных различий в языке фольклора может осуществляться с помощью концептографии и концептуального анализа. Концептуальные признаки выявляются через семантику языка. Семантика языка и прежде всего значение слова становятся явными только на основе связи языковой единицы с другими единицами. Совокупность употреблений слова, его дистрибуция и типы связей в полном объёме содержатся в соответствующей словарной статье конкорданса. Остаётся «сжать» эту статью, оставив только основные связи слова и их количественные параметры. В этом суть методики «сжатия конкорданса». Затем связи упорядочиваются по единообразной схеме:

  • • «концепт» (количество вхождений в мегатекст) >
  • • вербализация — =: >
  • • атрибутивные связи — A или S >
  • • субъектные предикативные связи — Vs >
  • • объектные предикативные связи — Vo >
  • • ассоциативные связи — 2
  • • вокативные связи (функция обращения) — Voc

Составление концептограмм — концептография — своим результатом имеет концептуарий, т.е. совокупность концептограмм, представляющих тот или иной фрагмент языковой картины мира. Концептограммы одного и того же концепта, составленные на основе разных мегатекстов, дают возможность сопоставительного анализа, мысленного наложения одной концептограммы на другую с целью выявления сходных и различных элементов. В этом суть методики «аппликации концептограмм».

Методика «конкретного литературоведения»

В анализе художественного текста весьма продуктивной является методика, названная Д.С. Лихачёвым конкретным литературоведением [Лихачёв 1984]. В его основе лежит представление о том, что литературное произведение распространяется за пределы текста и что чёткие границы между литературой и реальностью отсутствуют. Между ними реально существует зыбкая пограничная полоса, в которой протекают чрезвычайно важные для литературного развития процессы. Конкретное литературоведение занято этой пограничной зоной. Оно не вытесняет другие подходы к литературе, оно даёт частные объяснения частным же явлениям литературы, приучает к медленному чтению, стремится к доказательности своих выводов, а не к конструированию гипотез или генерированных идей. Частные специальные исследования развивают наблюдательность, филологическую культуру, освобождают литературоведение от субъективности и возвращают его в лоно точных наук. «История текста произведения, восстановленная по черновикам, беловым рукописям и прижизненным печатным изданиям, позволяет конкретно установить направление творческих поисков писателя, хронологию этих поисков, а вместе с тем точно судить о замысле автора, изменениях этого замысла, о идеях, вложенных автором в своё произведение, и о многом другом, не прибегая к домыслам, гипотезам, предположениям, а иногда и просто гаданиям» [Лихачёв 1984: 10].

Методика конкретного литературоведения — основа охраны литературного наследия — демонстрируется Лихачёвым на ряде убедительных примеров. В очерке «Крестьянин, торжествуя…» анализируется начало строфы II главы пятой «Евгения Онегина»:

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя,
Плетётся рысью как-нибудь…

Неискушённый читатель недоумевает: почему крестьянин торжествует, почему лошадь, «снег почуя», «плетётся рысью». Рысь и плестись?!?

Конкретный анализ всё ставит на свои места. Крестьянин торжествует не потому, что обновляет путь, а потому что снег наконец-то выпал:

В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа,
Снег выпал только в январе
На третье в ночь.

Не будь этого долгожданного снега, озимые вымерзли бы. Как тут не торжествовать!

Пушкин знает крестьянский быт не как горожанин, а как житель деревни, а потому ему известно, что у лошади сравнительно слабое зрение, а потому она не столько видит, сколько чует снег. По дороге, только что покрытой снегом и потому неизвестной, подслеповатая лошадь не торопится, «плетётся рысью». Современному горожанину рысь кажется всегда быстрым бегом лошади, однако рысь — понятие родовое, а потому возможна и медленная рысь (см. подробнее: [Лихачёв 1984: 11–13]).

В очерке «Из комментария к тексту стихотворения “Родина”» внимание филолога привлекла строфа из поэтического текста, долгое время приписываемого Д.В. Веневитинову (1805– 1827):

Гнилые избы, кабаки,
Непроходимые дороги,
Оборванные мужики,
Рогатых баб босые ноги.

Многие считали, что «рогатые бабы» — неисправность текста, логичнее чтение «брюхатые бабы». Однако Лихачёв напоминает, что рогами в наряде русских деревенских замужних женщин некоторых губерний называли кичку, или кику — очень высокий головной убор из парчи или низанный жемчугом, с двумя выступами спереди — «рогами». Этот пышный головной убор, обычно передаваемый по наследству, контрастировал с повседневной босоногостью деревенских женщин. Таковы образы женщин из народа на полотнах русского художника А.Г. Венецианова (1780–1847): головные уборы царевен и босые ноги нищенок. «Рогатых баб босые ноги» — символ крайней нищеты и официальной пышности России [Лихачёв 1984].

Анализ свидетельствует, что филология обладает достаточным количеством инструментов исследования — методов, методик и приёмов. В активе отечественной и зарубежной филологии немало трудов, отличающихся не только глубоким содержанием, но и безупречным методологическим оснащением. Однако в целом теория филологических методов, равно как и их таксономическая упорядоченность, отстают от практики их применения. При этом неупорядоченность методологического хозяйства филологии связана с неупорядоченностью понятийно-терминологического аппарата научных дисциплин, изучающих слово. В кругу филологических дисциплин, способствующих профессиональному росту начинающих филологов, целесообразны курсы типа «Культура филологического труда», «Филологическая информатика» или «Современные информационные технологии для гуманитария».

В совершенствовании исследовательского инструментария филологии заметно стремление разрабатывать точные, прежде всего квантитативные, методики, а также создавать обширные и хорошо устроенные базы эмпирического, текстового материала, без которых количественные методики теряют все свои несомненные преимущества. Этим тенденциям в филологическом познании посвящены последующие разделы.

833
09.01.2017 г.

Яндекс.Метрика
Рейтинг@Mail.ru


Индекс цитирования

Уважаемые посетители! С болью в сердце сообщаем вам, что этот сайт собирает метаданные пользователя (cookie, данные об IP-адресе и местоположении). И как ни прискорбно это признавать, но это необходимо для функционирования сайта и поддержания его жизнедеятельности.

Если вы никак, ни под каким предлогом и ни за какие коврижки не хотите предоставлять эти данные для обработки, - пожалуйста, покиньте сайт и забудьте о нём, как о кошмарном сне. Всем остальным - добра и печенек. С неизменной заботой, администрация сайта.