AAA
Обычный Черный



Кто не делится найденным, подобен свету в дупле секвойи (древняя индейская пословица)

Структура филологии как научного знания - Закономерность дифференциации. Дефиниции литературоведения и лингвистики. Своеобразие предмета литературоведения

Структура филологии как научного знания - Закономерность дифференциации. Дефиниции литературоведения и лингвистики. Своеобразие предмета литературоведения

Содержание

    Закономерность  дифференциации

    Неоднородность единой науки начинает ощущаться на уровне подходов к предмету науки. Так, с самого начала становления филологии стало очевидным противопоставление того, что позже назовут языкознанием и литературоведением в рамках анализа текста. Солидаризуясь с Я. Гриммом, который в предисловии к третьему изданию своей «Немецкой грамматики» разграничил два «рода изучения» языков, Ф.И. Буслаев указывает на особенности филологического и лингвистического подхода к языку.

    Для филологии «язык есть только средство к изучению древней литературы, но средство, неистощимо богатое содержанием. Цель филолога достигнута, если он мало-помалу сживается с древним языком и, долго и непрерывно упражняясь вглядываться в него и чувственно и духовно, так усваивает себе его образ и состав, что свободно может употреблять его, как собственное врожденное достояние, в разговоре и чтении памятников литературы отжившей. Содержание и форма взаимно условливаются друг другом, так что с возрастанием уразумения речи и поэзии богатеет и содержание для грамматики. Идет она шагом более твердым, чем смелым, с взглядом более здравым, нежели проницающим вдаль на богато разнообразной поверхности, и, кажется, боясь исказить ее, не любит вскапывать ее в глубину. Такая грамматика преимущественное внимание обращает на синтаксис, которого нежная ткань дает знать о цветах и плодах изучаемой почвы и в котором особенно высказывается душа языка. Она не заботится о происхождении изменчивых звуков и отдельных форм, довольствуясь тщательным и обычным употреблением их в речи. В учении об образовании слов занимается она не столько обнажением корней, сколько производством и сложением слов. Все правила языка направляются к лучшим произведениям литературы и неохотно распространяются на области языка, не обработанные искусством и запущенные. Все грамматическое изучение неукоснительно служит критике словесных произведений, полагая в том свое призвание и цель» [Буслаев 1992: 28].

    Лингвистический «род изучения» «углубляется в язык, как в непосредственную цель свою и менее заботится о живом и целом выражении. Действительно, можно изучать язык сам по себе и открывать в нем законы, наблюдать не то, что на нем выражается, а то, что живет и вращается в нем самом. В противоположность предыдущему, такое языкоучение можно назвать членоразлагающим, ибо оно более любит разнимать по частям состав языка и высматривать его кости и жилы, менее заботясь наблюдать свободное движение всех его членов и подслушивать нежное его дыхание. <…> Это изучение мало следит за ходом и судьбою литературы и находит себе такую же пищу в языке необработанном, даже в грубом диалекте, как и в возвышеннейших произведениях классических. Прежде всего берется оно за простейшие стихии в звуке и флексиях и в гораздо меньшей мере занимается синтаксисом» [Там же: 28].

    Ф.И. Буслаев указывает на тех учёных, которые «филологически обрабатывали грамматику», и тех, кто «лингвистически обрабатывали языкознание», и выделяет Якоба Гримма, «совершеннейшего лингвиста», который «даёт своим лингвистическим исследованиям и филологический интерес». Этот опыт Я. Грима, по словам Буслаева, следует перенять русским языковедам. «Отечественный язык, по существу своему, необходимо должен подвергаться и филологическому, и лингвистическому способу исследования. Хотя лингвистическому следует преимуществовать, ибо нам неизвестнее происхождение форм своего языка, нежели употребление оных». Филолог, пишет далее Буслаев, должен «углубляться в подробности слов, оборотов, предложений и постоянно рассматривать частности в связке общим, ибо словесное выражение отличается от всякого другого именно тем, что во всяком предложении виднеется необходимая часть живого целого» [Там же: 29].

    Очевидны две «самые побудительные причины для филологического объяснения; первая: при бедности общего содержания и так называемых гуманных идей в русских произведениях — неистощимое богатство языка, еще непочатого, свежего, мощного и глубокого; и вторая: при шаткости и болтливой неопределенности правил эстетических и критических — непреложные законы филологические. Именно глубоким и всеобъемлющим взглядом на подробности отличается человек знающий от профана; дилетан ты, не разумея техники искусства, хватаются за общие мысли произведения, т.е. за общие места; истинный знаток видит в ничтожной для непривычного мелочи высокое значение, ибо здраво понимает ее и чувствует ее отношение к целому» [Там же: 88].

    Дифференциация филологии в известной мере также следствие того, что в ней нет одинаково понимаемого объекта изучения. Р.А. Будагов вслед за С.С. Аверинцевым указывает на «двуполюсность» филологии, которая с одной стороны, видится как содружество разных гуманитарных наук, а с другой — это «служанка текста», поскольку филологам приходится изучать старые и новые рукописи, комментировать их, прояснять трудные, а иногда и тёмные места того или иного текста [Будагов 1976: 14].

    Неопределённость объекта изучения предопределяет неопределённость статуса науки (или наук). Так, В.В. Фёдоров образно назвал филологию «номинальной хозяйкой домов, фактическими владельцами которых являются литературоведение и лингвистика. Обе эти науки традиционно считаются “филологическими”, но в чём заключается их “филологичность”, никто не знает толком». «Пока не определён собственный предмет филологии как науки, до тех пор остаются неясными и весьма проблематичными те “принципиальные” отличия лингвистики и литературоведения, о которых весьма охотно рассуждают их представители. Не зная свойств рода, мы берёмся определить видовые отличия» [Фёдоров 1979: 37].

    Дефиниции литературоведения и лингвистики

    Сопоставим общепринятые определения литературоведения и языкознания (лингвистики). «Краткая литературная энциклопедия» (1967): литературоведение — это наука, всесторонне изучающая художественную литературу, её сущность, происхождение и общественные связи; это совокупность знаний о специфике словесно-художественного мышления, генезисе, структуре и функциях литературного творчества, о локальных и общих закономерностях историко-литературного процесса; в более узком смысле слова литературоведение — наука о принципах и методах исследования художественной литературы и творческого процесса. Литературоведение включает в себя ряд взаимосвязанных разделов: методологию и теорию литературы; историю литературы; литературную критику [Мейлах 1967: 331]. Современная энциклопедия практически повторяет это определение [НИЭ 2000: 10: 172]. Лингвистика определяется как учение о языке, исследующее закономерности его структуры, функционирования и развития, включающее сравнение отдельных языков с целью выявления генетических и типологических связей между ними.

    Как видим, в дефинициях литературоведения и лингвистики практически нет общих элементов, хотя принципиально они должны быть, поскольку для филолога, будь он языковедом или литературоведом, текст не только объект, но и предмет исследования. Текст для филолога — не документ, а монумент, достойный всестороннего изучения. Хотя наличие двух безусловных единиц филологии — слова и текста — явно стимулирует мысль о наличии не менее двух научных дисциплин.

    Своеобразие предмета литературоведения

    В чём же видится принципиальное отличие литературоведения от лингвистики, что послужило их рубежом? Критерием разграничения служит характер отражённой действительности, явленной в тексте, — собственно отражённая действительность для языковеда и креативно отраженная действительность для литературоведа. Лингвисту интересен любой текст, а литературоведу — текст, представляющий так называемую «художественную действительность» («художественную реальность», «поэтическую реальность», «художественный мир») (см. например: [Епанчинцев 2008]). Эту действительность можно назвать креативной, поскольку она не отражена, а возникла в голове индивида, правда, на основе действительности отражённой. Литературовед и фольклорист А.П. Скафтымов называл это «творческим искажением» жизни.

    Литература, как и всё искусство, всегда рассматривалась как некая лаборатория, в которой любая человеческая реальность может быть представлена и протестирована. Об особом экспериментальном качестве литературного мира говорится давно. Так, Умберто Эко в своих гарвардских лекциях утверждал, что каждый вымышленный мир паразитирует на действительном или реальном мире, который вымышленный берёт в качестве основания. Литература является своеобразным зондом для исследования как действительного, так и возможных миров. «Литература с ее вымышленными мирами служит зеркалом человеческой способности разрушать ограничения. Она делает понятным, что сознание хотя бы иногда может перешагнуть свои собственные границы, что оно может “прочитывать” смыслы как возможности действия и выбора агентов этого действия. Литература прорывается через тот горизонт, который привычка, рутина, невежество и усталость (а часто и дискурс научной психологии) вписывают в нашу повседневную жизнь. Она несет с собой возможность человеческого выбора» (цит. по: [Брокмейер, Харе 2000: 40–41]).

    Д.С. Лихачёв в статье «Внутренний мир художественного произведения» писал, что каждое художественное произведение отражает действительность в своих творческих ракурсах, что внутренний мир художественного произведения имеет свои собственные взаимосвязанные закономерности, собственные измерения и собственный смысл как система. «Литература “переигрывает” действительность. Это “переигрывание” происходит в связи с теми “стилеобразующими” тенденциями, которые характеризуют творчество того или иного автора, того или иного литературного направления или “стиля эпохи”. Эти стилеобразующие тенденции делают мир художественного произведения в некотором отношении разнообразнее и богаче, чем мир действительности, несмотря на всю его условную сокращённость» [Лихачёв 1968: 79].

    Развитию идеи «мира» в литературоведческом дискурсе посвящена монография В. Фёдорова «О природе поэтической реальности». Появление слова «мир» не случайно: оно свидетельствует о том, что наука о литературе не совсем удовлетворена термином «литературное произведение» как обозначением ближайшего и непосредственного предмета изучения. Словом «мир» литературоведение пытается определить предмет своего изучения [Фёдоров 1984: 3].

    Лингвистику же интересует не только текст, но и материал, из которого выкроен текст, а также инструмент, с помощью которого возникает этот самый текст, — язык.

    С самого начала своего появления в XIX в. «филологическое литературоведение», по словам С. Зенкина, развивалось как наука об избранных, классических, текстах, и этим оно отличается от литературной критики, которая в принципе просто обязана откликаться на любой, даже самый ничтожный текст. Литературовед свои исследовательские процедуры начинает с ценностного отбора [Философия и филология 1996: 46].

    Инициаторами радикального «раскола» в традиционной для XIX в. единой словесности (филологии) стали лингвисты. Так, И.А. Бодуэн де Куртенэ полагал, что языкознание может принести пользу в ближайшем будущем, «лишь освободившись от обязательного союза с филологией и историей литературы». Выдающийся языковед, открещиваясь от принадлежности своей науки к филологии и мечтая о самостоятельности университетских кафедр языкознания, считал более перспективными связи лингвистических кафедр с кафедрами социологическими и естественно-научными [Бодуэн де Куртенэ 1963: 18].

    Сложные отношения лингвистики с литературоведением ярко проявились в научной биографии Л.В. Щербы. Так, Р.А. Будагов вспоминал, как менялось отношение к филологии у одного из самых крупных русских лингвистов нашего столетия — у академика Л.В. Щербы (1880–1944) [Будагов 1976: 21]. По признанию Щербы, после публикации «Курса общей лингвистики» Соссюра (1916) филологию стали забывать. Мы, лингвисты, — сообщал Щерба, имея в виду ту эпоху, — презирали филологов. Так относиться к филологии было тогда в моде… И лишь постепенно получился возврат лингвистики к филологии, и все поняли, что лингвист не может не быть филологом, поскольку в основе филологии лежит отличное понимание текстов. У самого Л.В. Щербы этот «возврат лингвистики к филологии» произошёл уже в двадцатые годы: «Мостик между языковедением и образованным русским обществом» был сломан. Его необходимо восстановить», — заключал Л.В. Щерба. Этому своему завету академик был верен всю свою последующую жизнь в науке. Уже в посмертно опубликованной статье «О задачах лингвистики» он писал о необходимости возвратиться к филологии, любви к языку, как средству выражать мысли и чувства. «Я же зову любить, наблюдать и изучать человека …как единственного истинного носителя языка» [Щерба 1962: 98].

    Расхождение языковедения и литературоведения как автономных частей единой прежде словесности — это результат сознательного выбора каждого исследователя слова. Показателен пример с научной судьбой А.А. Реформатского, который, обучаясь в Московском университете в 1918–1923 гг., тяготел к литературоведению. Свидетельством тому его первое опубликованное научное исследование «Опыт анализа новеллистической композиции». Однако завершил он учёбу в университете не на литературном, а на этнологолингвистическом отделении убеждённым лингвистом. Ученик Д.Н. Ушакова свой отказ от литературоведения объяснил тем, что, по его мысли, надо изучать данность, а не то, что за ней стоит. А данность — это текст, его морфология, его языковая составляющая. Хорошим поэтиком, специалистом по поэтике, считал А.А. Реформатский, может быть только тот, кто хорошо и правильно понимает язык. Однако первоначальный интерес языковеда к литературоведению даром не прошёл. Прекрасное знание самих литературных текстов, их типологии, особенностей публикации углубляло его лингвистическую мысль. Своеобразное сочетание литературных и лингвистических интересов в университетские годы способствовало становлению выдающегося отечественного филолога [Иванова 2011: 50]. Налицо пример того, как разъединяясь, филология сохраняла потенциальную общность.

    29.12.2016, 1003 просмотра.


    Уважаемые посетители! С болью в сердце сообщаем вам, что этот сайт собирает метаданные пользователя (cookie, данные об IP-адресе и местоположении), что жизненно необходимо для функционирования сайта и поддержания его жизнедеятельности.

    Если вы ни под каким предлогом не хотите предоставлять эти данные для обработки, - пожалуйста, срочно покиньте сайт и мы никому не скажем что вы тут были. С неизменной заботой, администрация сайта.

    Dear visitors! It is a pain in our heart to inform you that this site collects user metadata (cookies, IP address and location data), which is vital for the operation of the site and the maintenance of its life.

    If you do not want to provide this data for processing under any pretext, please leave the site immediately and we will not tell anyone that you were here. With the same care, the site administration.