Разумное. Доброе. Вечное.

AAA
Обычный Черный

Рекомендованное

Котики

Опрос

Навигация

Стих дня

Всякая поэзия есть выражение душевного состояния.
© Бергсон А.

17 ноября

Про колбасу

а это кто бредет во мраке
лохматый страшный и босой
так это ж петр на кухню за кол
басой

Новости культуры от Яндекса

ГлавнаяОсновы филологииСтруктура филологии как научного знания - Закономерность дифференциации. Дефиниции литературоведения и лингвистики. Своеобразие предмета литературоведения


Кто не делится найденным, подобен свету в дупле секвойи (древняя индейская пословица)


Структура филологии как научного знания - Закономерность дифференциации. Дефиниции литературоведения и лингвистики. Своеобразие предмета литературоведения

Закономерность  дифференциации

Неоднородность единой науки начинает ощущаться на уровне подходов к предмету науки. Так, с самого начала становления филологии стало очевидным противопоставление того, что позже назовут языкознанием и литературоведением в рамках анализа текста. Солидаризуясь с Я. Гриммом, который в предисловии к третьему изданию своей «Немецкой грамматики» разграничил два «рода изучения» языков, Ф.И. Буслаев указывает на особенности филологического и лингвистического подхода к языку.

Для филологии «язык есть только средство к изучению древней литературы, но средство, неистощимо богатое содержанием. Цель филолога достигнута, если он мало-помалу сживается с древним языком и, долго и непрерывно упражняясь вглядываться в него и чувственно и духовно, так усваивает себе его образ и состав, что свободно может употреблять его, как собственное врожденное достояние, в разговоре и чтении памятников литературы отжившей. Содержание и форма взаимно условливаются друг другом, так что с возрастанием уразумения речи и поэзии богатеет и содержание для грамматики. Идет она шагом более твердым, чем смелым, с взглядом более здравым, нежели проницающим вдаль на богато разнообразной поверхности, и, кажется, боясь исказить ее, не любит вскапывать ее в глубину. Такая грамматика преимущественное внимание обращает на синтаксис, которого нежная ткань дает знать о цветах и плодах изучаемой почвы и в котором особенно высказывается душа языка. Она не заботится о происхождении изменчивых звуков и отдельных форм, довольствуясь тщательным и обычным употреблением их в речи. В учении об образовании слов занимается она не столько обнажением корней, сколько производством и сложением слов. Все правила языка направляются к лучшим произведениям литературы и неохотно распространяются на области языка, не обработанные искусством и запущенные. Все грамматическое изучение неукоснительно служит критике словесных произведений, полагая в том свое призвание и цель» [Буслаев 1992: 28].

Лингвистический «род изучения» «углубляется в язык, как в непосредственную цель свою и менее заботится о живом и целом выражении. Действительно, можно изучать язык сам по себе и открывать в нем законы, наблюдать не то, что на нем выражается, а то, что живет и вращается в нем самом. В противоположность предыдущему, такое языкоучение можно назвать членоразлагающим, ибо оно более любит разнимать по частям состав языка и высматривать его кости и жилы, менее заботясь наблюдать свободное движение всех его членов и подслушивать нежное его дыхание. <…> Это изучение мало следит за ходом и судьбою литературы и находит себе такую же пищу в языке необработанном, даже в грубом диалекте, как и в возвышеннейших произведениях классических. Прежде всего берется оно за простейшие стихии в звуке и флексиях и в гораздо меньшей мере занимается синтаксисом» [Там же: 28].

Ф.И. Буслаев указывает на тех учёных, которые «филологически обрабатывали грамматику», и тех, кто «лингвистически обрабатывали языкознание», и выделяет Якоба Гримма, «совершеннейшего лингвиста», который «даёт своим лингвистическим исследованиям и филологический интерес». Этот опыт Я. Грима, по словам Буслаева, следует перенять русским языковедам. «Отечественный язык, по существу своему, необходимо должен подвергаться и филологическому, и лингвистическому способу исследования. Хотя лингвистическому следует преимуществовать, ибо нам неизвестнее происхождение форм своего языка, нежели употребление оных». Филолог, пишет далее Буслаев, должен «углубляться в подробности слов, оборотов, предложений и постоянно рассматривать частности в связке общим, ибо словесное выражение отличается от всякого другого именно тем, что во всяком предложении виднеется необходимая часть живого целого» [Там же: 29].

Очевидны две «самые побудительные причины для филологического объяснения; первая: при бедности общего содержания и так называемых гуманных идей в русских произведениях — неистощимое богатство языка, еще непочатого, свежего, мощного и глубокого; и вторая: при шаткости и болтливой неопределенности правил эстетических и критических — непреложные законы филологические. Именно глубоким и всеобъемлющим взглядом на подробности отличается человек знающий от профана; дилетан ты, не разумея техники искусства, хватаются за общие мысли произведения, т.е. за общие места; истинный знаток видит в ничтожной для непривычного мелочи высокое значение, ибо здраво понимает ее и чувствует ее отношение к целому» [Там же: 88].

Дифференциация филологии в известной мере также следствие того, что в ней нет одинаково понимаемого объекта изучения. Р.А. Будагов вслед за С.С. Аверинцевым указывает на «двуполюсность» филологии, которая с одной стороны, видится как содружество разных гуманитарных наук, а с другой — это «служанка текста», поскольку филологам приходится изучать старые и новые рукописи, комментировать их, прояснять трудные, а иногда и тёмные места того или иного текста [Будагов 1976: 14].

Неопределённость объекта изучения предопределяет неопределённость статуса науки (или наук). Так, В.В. Фёдоров образно назвал филологию «номинальной хозяйкой домов, фактическими владельцами которых являются литературоведение и лингвистика. Обе эти науки традиционно считаются “филологическими”, но в чём заключается их “филологичность”, никто не знает толком». «Пока не определён собственный предмет филологии как науки, до тех пор остаются неясными и весьма проблематичными те “принципиальные” отличия лингвистики и литературоведения, о которых весьма охотно рассуждают их представители. Не зная свойств рода, мы берёмся определить видовые отличия» [Фёдоров 1979: 37].

Дефиниции литературоведения и лингвистики

Сопоставим общепринятые определения литературоведения и языкознания (лингвистики). «Краткая литературная энциклопедия» (1967): литературоведение — это наука, всесторонне изучающая художественную литературу, её сущность, происхождение и общественные связи; это совокупность знаний о специфике словесно-художественного мышления, генезисе, структуре и функциях литературного творчества, о локальных и общих закономерностях историко-литературного процесса; в более узком смысле слова литературоведение — наука о принципах и методах исследования художественной литературы и творческого процесса. Литературоведение включает в себя ряд взаимосвязанных разделов: методологию и теорию литературы; историю литературы; литературную критику [Мейлах 1967: 331]. Современная энциклопедия практически повторяет это определение [НИЭ 2000: 10: 172]. Лингвистика определяется как учение о языке, исследующее закономерности его структуры, функционирования и развития, включающее сравнение отдельных языков с целью выявления генетических и типологических связей между ними.

Как видим, в дефинициях литературоведения и лингвистики практически нет общих элементов, хотя принципиально они должны быть, поскольку для филолога, будь он языковедом или литературоведом, текст не только объект, но и предмет исследования. Текст для филолога — не документ, а монумент, достойный всестороннего изучения. Хотя наличие двух безусловных единиц филологии — слова и текста — явно стимулирует мысль о наличии не менее двух научных дисциплин.

Своеобразие предмета литературоведения

В чём же видится принципиальное отличие литературоведения от лингвистики, что послужило их рубежом? Критерием разграничения служит характер отражённой действительности, явленной в тексте, — собственно отражённая действительность для языковеда и креативно отраженная действительность для литературоведа. Лингвисту интересен любой текст, а литературоведу — текст, представляющий так называемую «художественную действительность» («художественную реальность», «поэтическую реальность», «художественный мир») (см. например: [Епанчинцев 2008]). Эту действительность можно назвать креативной, поскольку она не отражена, а возникла в голове индивида, правда, на основе действительности отражённой. Литературовед и фольклорист А.П. Скафтымов называл это «творческим искажением» жизни.

Литература, как и всё искусство, всегда рассматривалась как некая лаборатория, в которой любая человеческая реальность может быть представлена и протестирована. Об особом экспериментальном качестве литературного мира говорится давно. Так, Умберто Эко в своих гарвардских лекциях утверждал, что каждый вымышленный мир паразитирует на действительном или реальном мире, который вымышленный берёт в качестве основания. Литература является своеобразным зондом для исследования как действительного, так и возможных миров. «Литература с ее вымышленными мирами служит зеркалом человеческой способности разрушать ограничения. Она делает понятным, что сознание хотя бы иногда может перешагнуть свои собственные границы, что оно может “прочитывать” смыслы как возможности действия и выбора агентов этого действия. Литература прорывается через тот горизонт, который привычка, рутина, невежество и усталость (а часто и дискурс научной психологии) вписывают в нашу повседневную жизнь. Она несет с собой возможность человеческого выбора» (цит. по: [Брокмейер, Харе 2000: 40–41]).

Д.С. Лихачёв в статье «Внутренний мир художественного произведения» писал, что каждое художественное произведение отражает действительность в своих творческих ракурсах, что внутренний мир художественного произведения имеет свои собственные взаимосвязанные закономерности, собственные измерения и собственный смысл как система. «Литература “переигрывает” действительность. Это “переигрывание” происходит в связи с теми “стилеобразующими” тенденциями, которые характеризуют творчество того или иного автора, того или иного литературного направления или “стиля эпохи”. Эти стилеобразующие тенденции делают мир художественного произведения в некотором отношении разнообразнее и богаче, чем мир действительности, несмотря на всю его условную сокращённость» [Лихачёв 1968: 79].

Развитию идеи «мира» в литературоведческом дискурсе посвящена монография В. Фёдорова «О природе поэтической реальности». Появление слова «мир» не случайно: оно свидетельствует о том, что наука о литературе не совсем удовлетворена термином «литературное произведение» как обозначением ближайшего и непосредственного предмета изучения. Словом «мир» литературоведение пытается определить предмет своего изучения [Фёдоров 1984: 3].

Лингвистику же интересует не только текст, но и материал, из которого выкроен текст, а также инструмент, с помощью которого возникает этот самый текст, — язык.

С самого начала своего появления в XIX в. «филологическое литературоведение», по словам С. Зенкина, развивалось как наука об избранных, классических, текстах, и этим оно отличается от литературной критики, которая в принципе просто обязана откликаться на любой, даже самый ничтожный текст. Литературовед свои исследовательские процедуры начинает с ценностного отбора [Философия и филология 1996: 46].

Инициаторами радикального «раскола» в традиционной для XIX в. единой словесности (филологии) стали лингвисты. Так, И.А. Бодуэн де Куртенэ полагал, что языкознание может принести пользу в ближайшем будущем, «лишь освободившись от обязательного союза с филологией и историей литературы». Выдающийся языковед, открещиваясь от принадлежности своей науки к филологии и мечтая о самостоятельности университетских кафедр языкознания, считал более перспективными связи лингвистических кафедр с кафедрами социологическими и естественно-научными [Бодуэн де Куртенэ 1963: 18].

Сложные отношения лингвистики с литературоведением ярко проявились в научной биографии Л.В. Щербы. Так, Р.А. Будагов вспоминал, как менялось отношение к филологии у одного из самых крупных русских лингвистов нашего столетия — у академика Л.В. Щербы (1880–1944) [Будагов 1976: 21]. По признанию Щербы, после публикации «Курса общей лингвистики» Соссюра (1916) филологию стали забывать. Мы, лингвисты, — сообщал Щерба, имея в виду ту эпоху, — презирали филологов. Так относиться к филологии было тогда в моде… И лишь постепенно получился возврат лингвистики к филологии, и все поняли, что лингвист не может не быть филологом, поскольку в основе филологии лежит отличное понимание текстов. У самого Л.В. Щербы этот «возврат лингвистики к филологии» произошёл уже в двадцатые годы: «Мостик между языковедением и образованным русским обществом» был сломан. Его необходимо восстановить», — заключал Л.В. Щерба. Этому своему завету академик был верен всю свою последующую жизнь в науке. Уже в посмертно опубликованной статье «О задачах лингвистики» он писал о необходимости возвратиться к филологии, любви к языку, как средству выражать мысли и чувства. «Я же зову любить, наблюдать и изучать человека …как единственного истинного носителя языка» [Щерба 1962: 98].

Расхождение языковедения и литературоведения как автономных частей единой прежде словесности — это результат сознательного выбора каждого исследователя слова. Показателен пример с научной судьбой А.А. Реформатского, который, обучаясь в Московском университете в 1918–1923 гг., тяготел к литературоведению. Свидетельством тому его первое опубликованное научное исследование «Опыт анализа новеллистической композиции». Однако завершил он учёбу в университете не на литературном, а на этнологолингвистическом отделении убеждённым лингвистом. Ученик Д.Н. Ушакова свой отказ от литературоведения объяснил тем, что, по его мысли, надо изучать данность, а не то, что за ней стоит. А данность — это текст, его морфология, его языковая составляющая. Хорошим поэтиком, специалистом по поэтике, считал А.А. Реформатский, может быть только тот, кто хорошо и правильно понимает язык. Однако первоначальный интерес языковеда к литературоведению даром не прошёл. Прекрасное знание самих литературных текстов, их типологии, особенностей публикации углубляло его лингвистическую мысль. Своеобразное сочетание литературных и лингвистических интересов в университетские годы способствовало становлению выдающегося отечественного филолога [Иванова 2011: 50]. Налицо пример того, как разъединяясь, филология сохраняла потенциальную общность.

369
29.12.2016 г.

Яндекс.Метрика
Рейтинг@Mail.ru


Индекс цитирования

Уважаемые посетители! С болью в сердце сообщаем вам, что этот сайт собирает метаданные пользователя (cookie, данные об IP-адресе и местоположении). И как ни прискорбно это признавать, но это необходимо для функционирования сайта и поддержания его жизнедеятельности.

Если вы никак, ни под каким предлогом и ни за какие коврижки не хотите предоставлять эти данные для обработки, - пожалуйста, покиньте сайт и забудьте о нём, как о кошмарном сне. Всем остальным - добра и печенек. С неизменной заботой, администрация сайта.