Разумное. Доброе. Вечное.

AAA
Обычный Черный

Рекомендованное

Опрос

Навигация

Стих дня

Всякая поэзия есть выражение душевного состояния.
© Бергсон А.

17 октября

Об инструментах

нам очень любопытно петыр
так расскажите ж нам зачем
вы вбили гвоздь в кирпич и главно
е чем

Новости культуры от Яндекса

ГлавнаяИстория русской литературыОсновные принципы декабристской поэзии. Этапы развития. Общая характеристика поэзии декабризма


Кто не делится найденным, подобен свету в дупле секвойи (древняя индейская пословица)


Основные принципы декабристской поэзии. Этапы развития. Общая характеристика поэзии декабризма

Общая характеристика

Русская и особенно советская наука предприняла огромные усилия для изучения декабристского движения. Отыскан и опубликован обильный источниковедческий материал, изучены классовые истоки декабризма, обследованы экономические концепции, правовые взгляды, теории государственного устройства. Издан обобщающий труд М. В. Нечкиной «Движение декабристов» (М., 1955). И однако современной науке, как убедительно показал недавно Н. Н. Скатов, явно не хватает целостного взгляда на декабризм как на уникальное в своем роде общественное движение начала XIX века. Корни декабризма связаны с Отечественной войной 1812 года, явившейся в летописях русской истории событием, пробудившим и определившим на века коренные основы русского национального самосознания. В этой связи, полагает Н. Н. Скатов, «декабризм отличает не столько единство принципов и взглядов, сколько многообразие их, и когда мы говорим, что для декабризма характерно… что декабризм включает… что декабризму свойственно… в сущности, речь идет чаще всего не о том, что покрывает декабризм в целом, а о том, что в нем есть в частности. Но это многообразие как особенность движения прямо связано с единством нового человеческого типа, появившегося и сложившегося в русской истории на рубеже 10-20-х годов XIX века, новой человеческой личности, возникшей на волне национального подъема и наиболее полно этот подъем выразившей.

В известном смысле декабризм был реакцией на кровавые события Великой французской революции и на последующие за ними наполеоновские войны, принесшие столько слез, крови, смерти и зла людям Европы. Вспомним, как формирующийся декабрист Ф. Глинка, один из основателей «Союза благоденствия», оценивал события Французской революции в «Письмах русского офицера». Надо прямо сказать, что декабристское движение в трудах ученых советского времени было слишком революционизировано: о нем судили по республиканской программе Пестеля и конституционной – Н. Муравьева, а то и по сумасбродным планам некоторых отчаянных сорвиголов, без которых, к сожалению, не обходится ни одно серьезное политическое движение. А между тем декабризм явил в своем развитии великое множество самых различных программ, в том числе и умеренно-просветительского реформистского толка.

Художественная проза декабристов

Наиболее популярными жанрами декабристской художественной прозы в начале XIX в. были повести, путешествия и очерки. В жанре путешествия значительным памятником прозы декабристов были “Письма русского офицера” Ф.Н. Глинки. В своем повествовании он ориентировался на “Письма русского путешественника” Карамзина. Его путешествие было по своему типу “смешанным” – познавательным и художественным. Большое место в нем уделено фактическим сведениям.

Первая часть книги (в “Письмах…” всего 8 частей) описывает военные действия 1805–1807 гг., рассказывает о Польше, Австрии, Венгрии – странах, в которых побывал офицер. Вторая и третья части описывают поездки Глинки по России, по Смоленской, Тверской, Московской, Киевской губерниям и охватывают период 1807–1811 гг. Последние же части рассказывают о событиях 1812–1815 гг. Цель, которую ставил перед собой автор, состояла не только в описании увиденного, но и в воспитании патриотизма, в ознакомлении с народными русскими обычаями, в рассказах о русских талантах. “Я старался рассматривать людей в их различных состояниях: гостил в палатах и жил в хижинах. Но там и тут главною целию моею было наблюдение нравов, обычаев, коренных добродетелей и наносных пороков”, – признавался автор. В отличие от сентиментальных путешествий начала XIX в. в путешествии Глинки весьма скупо рассказывается о самом авторе, который выступает активным участником событий, а не простым наблюдателем.

Продолжают традицию декабристского путешествия “Записки о Голландии 1815 года” Н. Бестужева, “О Новой Земле” Н.А. Чижова (1823), “Отрывки о Кавказе” А.И. Якубовича (1825), “Поездка в Ревель” А. Бестужева (1821), “Путешествия по Германии и Франции” В.К. Кюхельбекера (1820–1821; опубл. 1824–1825) и др.

Жанр путешествия связан с очерковой литературой. Однако очерк развивался в прозе декабристов и как самостоятельный жанр. К романтическим очеркам относятся “Листок из дневника гвардейского офицера” А. Бестужева, “Толбухинский маяк”, “Об удовольствиях на море”, “Гибралтар” Н. Бестужева и др.

Самым популярным прозаическим жанром была повесть, которая обращалась либо к историческому материалу, либо к материалу современному. “Зачинщиком русской повести” (Белинский) был А.А. Бестужев-Марлинский. Он испробовал разные формы романтической повести – светскую (“Фрегат “Надежда””, “Испытание”), фантастическую (“Латник”, “Страшное гаданье”), кавказскую, “восточную” (“Аммалат-Бек”, “Мулла Нур”), историческую (“Гедеон”, “Роман и Ольга”, “Изменник”, “Наезды”, “Замок Венден”, “Замок Эйзен”, “Замок Нейгаузен”, “Ревельский турнир”).

Драматургия декабристов

Драматургические жанры были менее популярны в декабристской литературе, нежели жанры лирические и прозаические, и влияние декабристов-драматургов на развитие русского театра не столь велико. Исключение представляет П.А. Катенин, жизнь которого была связана с театром – он был и режиссером, и театральным критиком, и автором пьес. Но, в основном, Катенин-драматург известен как переводчик иностранных, чаще всего французских, пьес (Расина, Корнеля и др.). Одно из ярких драматических произведений Катенина, в котором выразились гражданские устремления автора, – стихотворный “Отрывок из Корнелиева “Цинны”” (“Рассказ Цинны”; 1818). Отрывок представляет собой вольное переложение монолога Цинны из первого действия трагедии Корнеля с одноименным названием. Декабрист вольно подошел к трактовке сюжета пьесы французского классициста. Так, римский император Август, против которого направлен заговор Цинны, для Корнеля был добродетельным героем, а Цинна – злодеем и лицемером. Под пером Катенина история преображается: Цинна действует как герой, а дело заговора против монархии рассмотрено как желательное и законное. В “Отрывке” угадываются события заговора против Александра I, когда предполагалось убить царя во время богослужения в Архангельском соборе.

Оригинальной пьесой Катенина является трагедия “Андромаха” (1809–1818). Она продолжает традицию классицизма. Трагедия состоит из пяти актов, в ней строго выдержаны три единства, она написана александрийским стихом. Драматург проявил себя в этой пьесе новатором, пытавшимся постичь своеобразие античного мира и отказавшимся от условности изображения. Историческим источником, из которого Катенин черпал понимание античной эпохи, были произведения Гомера. Античные герои пьесы не осовременены Катениным, в них нет обычной для драматургии этого времени галантности, а, напротив, они грубы и подчас беспощадны. К сожалению, 1810-е гг. она поставлена не была, а когда в 1827 г. появилась на сцене, то воспринималась уже как архаичная и прошла незамеченной современниками.

Другим оригинальным произведением Катенина, романтическим по своему характеру, была пьеса “Пир Иоанна Безземельного” (1821), представлявшая собой исторический пролог к авантюрной пьесе А.А. Шаховского “Иваной, или Возвращение Ричарда Львиное Сердце” (по роману В. Скотта “Айвенго”).

К ранним драматическим опытам литераторов-декабристов относится трагедия Ф.Н. Глинки “Вельзен, или Освобожденная Голландия” (1808). Пьеса Глинки представляет собой аллюзионную политическую трагедию, в которой центральными являются тираноборческие мотивы: борьба Вельзена с незаконно захватившим престол Флораном (в его образе угадываются черты Наполеона), увенчанная в конце пьесы победой. “Вельзен, или Освобожденная Голландия” создавалась в предромантическую эпоху, во время всеобщего увеличения Оссианом, и оссиановс-кий колорит лежит на всем оформлении пьесы: действие происходит то в готическом замке, то на берегу бушующего моря, то при зареве пожара и блеске молний, под заунывный шум ветра и пр. Яркая зрелищность (декорации менялись в каждом акте), мрачный колорит пьесы являлись чертами нового предромантического стиля.

Драматические произведения составляют важную часть литературного наследия В. Кюхельбекера. Это исторические трагедии “Аргивяне” (1823) и “Прокофий Ляпунов” (1834), комедия “Шекспировы духи” (1823), мистерия “Ижорский” (1829–1841), драматическая сказка “Иван, купецкий сын” (1832–1842) и др.

Трагедия “Аргивяне” написана на сюжет античной истории. В ней изображено столкновение двух братьев, один из которых республиканец Тимолеон, а другой – деспот Тимофан, коварным способом захвативший власть в Коринфе. Тимолеон встает в оппозицию к брату и содействует, хотя и косвенно, убийству тирана. Тираноборческая идея трагедии обычна для писателей-декабристов. Тема братоубийства, отцеубийства при Александре I сама по себе приобрела политическую остроту, так как всем было хорошо известно участие Александра в убийстве своего отца Павла I. Античный сюжет давал современникам возможность трактовать его применительно к недавней русской истории. Создавая образ Тимофана, Кюхельбекер использует черты императора Александра, в частности умение скрываться за либеральными обещаниями. Аллюзионно звучат и некоторые диалоги в трагедии:

   Тимофан 
   Сограждане! почто сей шум и вопли 
   Вкусите сладкий отдых после боев.

   Аристон 
   Мы на тебя восстали, обольститель!
   Ты вольность нам сулил, а рабство дал!

Вторая историческая трагедия Кюхельбекера “Прокофий Ляпунов” создавалась драматургом в заключении в Свеаборгской крепости. Трагедия была написана под влиянием “Бориса Годунова” А.С. Пушкина и “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина; кроме того, драматург воспользовался сведениями из книги Н.Г. Устрялова “Сказания современников о Дмитрии Самозванце”, полученной в подарок от Пушкина.

Кюхельбекер обратился к одному из трагических моментов Смутного времени – гибели организатора первого рязанского народного ополчения Прокофия Ляпунова. Из всей исторической деятельности Ляпунова Кюхельбекер избрал последний период его жизни – лето 1611 г., действие трагедии продолжается не более одного месяца. Хотя пьеса написана уже в 1830-е гг., характер Ляпунова представлен в духе романтических декабристских убеждений. Герой знает о своей обреченности, но сознательно идет на гибель во имя великой цели – освобождения России от иноземного порабощения. Облик реального, исторического Ляпунова во многом соответствовал образу романтического героя. Это был одаренный, прямой, искренний, страстный и вместе с тем самонадеянный человек, обладавший способностью располагать к себе людей, но и сам легко поддававшийся обману. Именно таким он и запечатлен в драме Кюхельбекера. Романтический характер изображения заметен и в образах Марины Мнишек, Ольги, Заруцкого и др. Среди эпизодических лиц трагедии особое место занимает юродивый Ванька, который сопоставим как с юродивым из трагедии Пушкина “Борис Годунов”, так и с шекспировскими могильщиками из “Гамлета”. Ванька выступает в роли “судьи” в отношении к основным героям и событиям трагедии, он философски рассуждает о сложности и противоречивости мира, и именно этот герой замыкает трагический исход событий. По своей форме “Прокофий Ляпунов” – романтическая драма, построенная на сложном сюжете (в трагедии плетутся трехступенчатые интриги, ведущие героя к гибели), включающая множество сцен, обилие эпизодических и внесценических персонажей и написанная белым пятистопным ямбом.

Несмотря на то, что пьеса была заметной драматической удачей Кюхельбекера, современникам она известна не была и увидела свет лишь в 1934 г., через сто лет после ее создания.

В 1830—1840-е гг. Кюхельбекер работал над мистерией “Ижорский”, которая была задумана как трехчастное произведение. Первые две части вышли в свет в 1835 г. анонимно. Большую роль в публикации сыграл А. С. Пушкин. Мистерия рассказывает о падениях, грехах и духовном возрождении “богатого русского дворянина” Льва Петровича Ижорского, русского Чайлд-Гарольда. Пьеса Кюхельбекера полна различными реминисценциями и литературными ассоциациями, в ней угадываются разнообразные литературные источники, произведения Байрона, Гете, Шекспира, Пушкина, Грибоедова и др. Как это свойственно мистерии, пьеса включает множество планов – сатирический, бытовой, фантастический, философский, моралистический, фольклорный, литературно-полемический и др.

В конце жизни Кюхельбекер вновь обратился к античной истории и работал над драмой “Архилох”, которая осталась незавершенной. Замысел трагедии, как свидетельствует дневниковая запись поэта, состоит в сочетании автобиографических мотивов с вечными для литературы (трагическая судьба поэта).

Этапы:

Наряду с психологическим течением русского романтизма возникло гражданское, или социальное, течение. Его ядро составили литераторы-декабристы. Поэтому гражданский, или социальный, романтизм еще называют декабристским романтизмом. Однако декабристский романтизм – только часть гражданского, или социального, течения русского романтизма. Понятие гражданского романтизма шире понятий декабристский романтизм и декабристская литература. К нему относится (в определенные периоды) творчество не только участников декабристских организаций, но и литераторов, не принимавших участия в движении декабристов (П.А. Вяземского, А.С. Пушкина, Н.М. Языкова и др.). Однако формирование гражданского, или социального, течения связано прежде всего с литературной и общественной деятельностью декабристов, оно наиболее ярко, полно и последовательно воплотилось в их творчестве. К числу крупнейших писателей-декабристов относятся П.А. Катенин, Ф.Н. Глинка, В.Ф. Раевский, К.Ф. Рылеев, братья Н.А. и А.А. Бестужевы, В.К. Кюхельбекер, А.И. Одоевский, А.О. Корнилович.

Образование гражданского, или социального, течения русского романтизма непосредственно связано с созданием Союза Спасения (1816–1817), Союза Благоденствия (1818–1821), Северного и Южного тайных обществ (1823–1825). В документах этих обществ содержались политические установки, касающиеся, в частности, изящной словесности. Так, Союз Благоденствия следующим образом формулировал свои задачи в области искусства и литературы: “Изыскать средства изящным искусствам дать надлежащее направление, состоящее не в изнеживании чувств, но в укреплении и возвышении нравственного существа нашего”. В целом декабристы отводили литературе служебную роль и рассматривали ее как средство агитации и пропаганды своих взглядов. Это, однако, не означало, что они не обращали внимания на качество литературной продукции или что все они имели одинаковые литературные вкусы и пристрастия. Одни принимали романтизм, другие открещивались от него. По-разному понимали декабристы и сам романтизм: одни восприняли уроки “школы гармонической точности”, другие их отрицали. Среди них, исходя из определения, данного Ю.Н. Тыняновым, были “архаисты” – сторонники традиций высокой гражданской лирики XVIII в., взглядов на литературный язык Шишкова, и “новаторы”, усвоившие стилистические принципы поэтического языка Жуковского и Батюшкова. К числу “архаистов” относятся П.А. Катенин, В.К. Кюхельбекер, к “новаторам” – А.А. Бестужев (Марлинский), К.Ф. Рылеев, А.И. Одоевский и др.

Разнообразие литературных вкусов и дарований, интерес к различным темам, жанрам и стилям не мешает выделить общие тенденции декабристского романтизма, придавшего лицо гражданскому, или социальному, течению в русском романтизме в период расцвета декабристского движения, т. е. до 1825 г. Задачи декабристской литературы состояли в том, чтобы воспитывать гражданские чувства и взгляды читателей. В этом сказывается ее связь с традициями XVIII в., с эпохой Просвещения. С позиции декабристов, чувства человека воспитываются не в узком дружеском, семейном кругу (как, например, у В. Жуковского, К. Батюшкова), а на общественном поприще, на гражданских, исторических примерах. Это заставило декабристов вслед за литераторами первых годов XIX в. (например, В. Попугаевым, написавшим статьи “О необходимости исторических познаний для общественного воспитания”, “Об истории как предмете политического воспитания” и др.) обратиться к национальной истории. Историческое прошлое разных народов (России, Украины, Ливонии, Греции, как современной, так и античной, античного Рима, древней Иудеи и др.) наиболее часто становится объектом изображения в творчестве декабристов.

Некоторые периоды русской истории, с позиций декабристов, являются ключевыми – в них ярко выразились общие черты русского национального самосознания. Один из таких периодов – становление, а затем и трагическая гибель вечевых республик Новгорода и Пскова (исторические баллады А. Одоевского “Послы Пскова”, “Зосима”, “Старица-пророчица”, повесть А. Бестужева “Роман и Ольга” и др.). Вечевые республики представлялись декабристам образцом гражданского устройства, исконной формой жизни русского общества. Историю республик Новгорода и Пскова декабристы противопоставляли истории Москвы, которая олицетворяла деспотическое царское правление (на этом противопоставлении строится, например, повесть “Роман и Ольга”). В истории Смутного времени (XVIII в.) декабристы находили подтверждение своей мысли о том, что без ясных нравственно-гражданских ориентиров в сложное, переходное время не может состояться человеческая личность (повесть А. Бестужева “Изменник”, драма В. Кюхельбекера “Прокофий Ляпунов” и др.).

Неоднозначно оценивались в декабристской (как и в последующей) литературе личность Петра и эпоха петровских преобразований. Наиболее значительные произведения на эту тему, выражающие противоположные позиции, – думы и поэмы К. Рылеева “Петр Великий в Острогожске”, “Войнаровский”, с одной стороны, повести и статьи А. Корниловича “За Богом молитва, а за царем служба не пропадают”, “Утро вечера мудренее”; “Нравы русских при Петре I” (“О частной жизни императора Петра I”, “Об увеселении русского двора при Петре I”, “О первых балах в России”, “О частной жизни русских при Петре I”) – с другой. Особый интерес декабристов был направлен на таких исторических деятелей Украины, как Богдан Хмельницкий, Мазепа, Войнаровский и др. (повесть “Зиновий Богдан Хмельницкий” Ф. Глинки, дума “Хмельницкий” и поэма “Войнаровский” К. Рылеева и др.). История ливонских государств стала предметом изображения в исторических повестях декабристов: в цикле “замковских повестей” А. Бестужева (“Замок Эйзен”, “Замок Венден” (1821), “Замок Нейгаузен”, “Ревельский турнир” (1824), в повести Н. Бестужева “Гуго фон-Брахт” (1823) и др.).

Своеобразен художественный историзм декабристской литературы. Задача художника-гражданина состоит в том, чтобы “постичь дух времени и назначенье века” (К. Рылеев). С позиции декабристов, “дух времени и назначенье века” оказываются сходными у многих народов в разные исторические периоды. Драматичная борьба тираноборцев с тиранией, требование устройства жизни на основе твердых и разумных законов составляют содержание различных исторических эпох. Исторические темы давали возможность для проявления деятельного характера героя декабристской литературы, поэтому исторические произведения, воплощенные в разнообразных жанрах (лироэпических, эпических, драматических), наиболее распространены в их творчестве.

Принципы

Жанрово-видовой диапазон произведений декабристов чрезвычайно широк. В творческом наследии писателей декабристов нашли воплощение жанры лирические (от элегии, дружеского послания до оды), лироэпические (от баллады, думы до лирической поэмы), эпические (от басни, притчи до повести), драматические (от комедии до исторической драмы).

Декабристы остро ставили вопрос о национальной самобытности литературы, о разработке национально-самобытных форм. А. Бестужев в статье “Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов” писал: “Мы всосали с молоком безнародность и удивление только к чужому. Измеряя свои произведения исполинскою меркою чужих гениев, нам свысока видится своя малость еще меньшею, и это чувство, не согретое народною гордостью, вместо того, чтобы возбудить рвение сотворить то, чего у нас нет, старается унизить даже и то, что есть”. Стремление найти свежие, оригинальные и, главное, национально-своеобразные формы для русской литературы, соответствующие растущему национальному самосознанию, характерно для жанровых поисков декабристов. Так, например, появление в 1810-х годах баллад В.А. Жуковского было важным событием в русской литературе. Однако декабристами баллады Жуковского воспринимались “как жанровая стилизация, перенесение готовых вещей”, как переводы с английского, немецкого и других языков. Это не могло удовлетворить писателей, стремившихся к национально-самобытной литературе. Декабристская баллада (П. Катенина, А. Одоевского, В. Кюхельбекера) была сознательно ориентирована на темы русской, часто исторической жизни, на национального героя, на использование образности и стилистики фольклора, произведений древнерусской литературы. В 1820-е годы К. Рылеев начал осваивать жанр думы, который был близок к балладе, но представлял собой самостоятельную, восходящую к украинской и польской литературе художественную форму.

Важной стороной стилистической манеры декабристов было использование в произведениях слов-сигналов.

Слово-сигнал – это определенный поэтический знак, при помощи которого устанавливается взаимопонимание между писателем и читателем: писатель подает читателю сигнал о непрямом значении того или иного слова, о том, что слово употреблено им в особом гражданском или политическом смысле. Так декабристы создают свой устойчивый поэтический словарь, свою устойчивую образность, имеющие вполне определенные и сразу же узнаваемые ассоциации. Например, слова высокий (“Рабы, влачащие оковы, Высоких песен не поют!”), святой (“Святую к родине любовь”), священный (“Священный долг перед тобою…”) подразумевают не только сильное и торжественно выраженное чувство, но прежде всего чувство, свойственное гражданину-патриоту, и выступают синонимами слова гражданский. Слово славянин вызывает ассоциации о гражданской доблести и вольнолюбии предков. Им декабристы нередко именуют себя, противопоставляя тем современникам (“переродившимся славянам”), которые забыли о гражданском долге.

Гражданским содержанием наполнялись слова раб, цепи, кинжал, тиран, закон и др. Знаковыми стали для декабристов имена Кассия, Брута (римских политических деятелей, возглавивших республиканский заговор против Цезаря), Катона (римского республиканца, покончившего с собой после установления диктатуры Цезаря), Риеги (вождя испанской революции XIX в.), Н.И. Панина (русского государственного деятеля, пытавшегося ограничить власть Екатерины Великой), Н.С. Мордвинова (члена Государственного совета, считавшего, что власть царя должна быть ограничена конституцией) и др.

Путь национального развития литературы декабристы видели в том, чтобы обратиться к русским или общеславянским сюжетам, выдвинув в них остро конфликтную ситуацию, в которой наиболее выигрышно мог бы проявить свои лучшие гражданско-патриотические качества и вольнолюбивые чувства положительный герой, личность общественно активная и мужественная. В этой связи декабристы сделали попытку создать обновленную систему жанров, в которой “средние” (элегии, послания, баллады, думы, поэмы) и даже “низкие” (“подблюдные” и иные песни) жанры наполнились бы высоким, значимым содержанием, а “высокие” жанры были бы одушевлены живым личным, интимным чувством (отсюда понятны такие сближения – “веселая кровь”, “к свободе пылает любовь”, “веселый час свободы”, “И славу пышную и милую свободу”). Таким образом декабристы нарушали жанровое мышление и способствовали переходу к мышлению стилями. Даже в том случае, если субъективно они отрицали романтизм (Катенин), все же объективно выступали самыми настоящими романтиками, провозгласив идеи народности, историзма (впрочем, не поднявшись до подлинного историзма), свободы личности.

Мечтая, как все романтики, о благотворных нравственных и духовных переменах в своем Отечестве, декабристы полагали, что именно эти перемены приведут к исцелению вековых социальных язв, среди которых на первом месте у них стояло крепостное право. Унаследовав от просветителей убеждение, что «мнения правят миром», декабристы в первую очередь разработали широкую программу нравственного воспитания в русском человеке свободного гражданина, всею душою любящего свое Отечество и готового жизнью пожертвовать для его блага и процветания.

На литературу они смотрели по-особому. Они видели в ней действенный фактор изменения и обновления самой жизни. Поэтическое слово и дело в их понимании были нераздельными понятиями. В центре их эстетических взглядов была идея одействовления искусства. Эту идею нового синтеза искусства и жизни вынашивал сто лет спустя на очередном разломе исторических эпох Александр Блок: «Потребно чудо, вмешательство какого-то Демиурга, который истолчет в одном глубоком чане душу красивой бабочки и тело полезного верблюда, чтобы явить миру новую свободную необходимость, сознание прекрасного долга. Чтобы слово стало плотью, художник – человеком. Пока же слова остаются словами, жизнь – жизнью, прекрасное – бесполезным, полезное – некрасивым. Художник, чтобы быть художником, убивает в себе человека, человек, чтобы жить, отказывается от искусства».

Декламационная устремленность высокой патриотической поэзии, призванной оказывать прямое и непосредственное воздействие на читателя, пробуждая в нем волю к героическому поступку, возникла у будущих декабристов еще в годы Отечественной войны. «Тогда, по утверждению А. Бестужева, слова отечество и слава электризовали каждого». Именно тогда Ф. Глинка создает цикл военно-патриотических песен, обращаясь, с одной стороны, к метрическим формам народной поэзии, а с другой – к фразеологии и пафосу торжественной оды. Декламационность, предполагающая прямое обращение к слушателям, и высокая фразеология («сын отечества», «герой», «тиран», «свобода», «оковы») органически перейдут потом в поэзию декабризма.

Поэты «гражданского романтизма» усматривали источник зла в окружающих человека обстоятельствах и утверждали идеал гражданина-патриота, любящего свое отечество и вступающего в решительную борьбу с «самовластием», с несовершенным устройством общества. В литературе они видели эффективное средство патриотического воспитания человека-борца. В уставе декабристского «Союза благоденствия» (1818-1821) «Зеленая книга» было записано, что «сила и прелесть стихотворений» состоит «более всего в непритворном изложении чувств высоких и к добру увлекающих». «Описание предмета или изложение чувства, не возбуждающего, но ослабевающего высокие помышления, как бы оно прелестно ни было, всегда недостойно дара поэзии».

В оценке художественного метода, которым пользовались поэты-декабристы, в нашей науке существовали разные точки зрения. Ю. Г. Оксман называл лирику первой четверти XIX века временем позднего расцвета русского классицизма, считая его представителями Батюшкова, Гнедича, Катенина, Грибоедова, Рылеева, Кюхельбекера, Ф. Глинку и даже раннего Пушкина. Однако большинство исследователей склонны говорить об органическом сочетании романтизма с классицизмом в их творчестве. Л. Я. Гинзбург уточняет эту точку зрения, утверждая, что в основу эстетической программы декабристов лег классицизм позднего, просветительского толка, вместе с руссоизмом и немецким движением «бури и натиска».

Эстетика гражданского романтизма заимствовала от классицизма XVIII века требование «высокого» содержания искусства, она обращалась к жанру оды, лироэпическому гимну, сатире. Она вступала в полемику с «унылым элегизмом» школы Жуковского, предпочитая культ сильных и высоких гражданских чувств. Лирический монолог поэта «гражданского романтизма» утверждался не в жанре элегического размышления с его утонченным психологизмом, пристрастием к иррациональным проявлениям человеческой психики, а в гражданской, одической традиции с ее ораторско-декламационным стилем. Вместо элегических формул «розы», «слезы», «младость», «радость» в поэзии декабристов обрели эмоционально окрашенное звучание иные «слова-сигналы»: «тиран», «вольность», «цепи», «кинжал». Но в то же время поэзия гражданского романтизма опиралась на опыт романтизма психологического, использовала открытую им многозначность и полисемантизм поэтического слова. Старославянизмы и другие слова «высокого» стиля классицизма потеряли в их творчестве свойственную классицизму рациональность и однозначно прямой предметный смысл. Высокое слово у декабристов приобрело дополнительные образные наслоения, эмоциональные ореолы, окрасилось личностным отношением автора, стало звучать как торжественная музыка.

Поэты гражданского романтизма не удовлетворены камерностью, интимной замкнутостью содержания поэзии школы Жуковского, их не устраивает поэтический язык, не предназначенный для передачи возвышенных, патриотических чувств и народного просторечия.

Собственно декабристы:

П.А. Катенин

 П.А. Катенин дебютировал в 1810 г. Высоким образцом, источником героических тем и образов была для Катенина литература классицизма, особенно французского. В традициях классицистической литературы, с использованием александрийского стиха и высокого слога, были представлены им и стихотворные вариации на темы Оссиана и античной литературы (“Смерть Приама”, “Эклога. Из Виргилия”, “Песни в Сельме”).

Отечественная война 1812 г. стала переломным событием в жизни многих писателей, в том числе и Катенина. Личный военный опыт не мог не выразиться в новом направлении его поэзии. В творчестве Катенина появляются стихотворения, в которых лирический герой, прежде достаточно абстрактный, наделен автобиографическими чертами и в которых отражена индивидуальная судьба человека. Определенные автобиографические мотивы присутствуют в балладе “Певец Услад” (1817), рассказывающей о верности героя своей возлюбленной даже после ее смерти. Это не просто произведение с весьма распространенным литературным сюжетом, в нем отражен личный опыт Катенина, пережившего смерть невесты. Доказательством этих новых тенденций служит лирический герой элегии “Грусть на корабле” (1814), обнаруживающий определенные черты биографии поэта, в частности его трехлетние военные походы (1812–1814):

   С жизненной бурей борюсь я три года,
   Три года милых не видел в глаза.

Ярко проявилась в элегии индивидуальность Катенина, его новая, оригинальная манера. Во время господства утонченного, рафинированного стиля поэзии В.А. Жуковского, К.Н. Батюшкова (поэзия “школы гармонической точности”) интонация стихотворения Катенина была необычно резка. Естественность и мужественность интонации, простонародность стиля, необычная аллитерация стихотворения (“Ветр нам противен, и якорь тяжелый Ко дну морскому корабль приковал” – упор на звук), жизнеутверждающий финал (“Полно же, сердце. Вернемся к надежде, Чур, ретивое, себя не убей”) свидетельствуют о самобытном взгляде поэта на элегию.

Особое место в творческом наследии Катенина занимают баллады (“Наташа” (1814), “Певец” (1814), “Убийца” (1815), “Ольга” (1816)). В 1816 г. Катенин опубликовал балладу “Ольга”, которая была, как и произведение Жуковского “Людмила”, вольным переложением “Леноры” Бюргера. Это событие вызвало оживленную полемику о балладе между сторонниками Жуковского (Н.И. Гнедич) и Катенина (А.С. Грибоедов). Катенин иначе, чем Жуковский и Гнедич, представлял себе, как надо изображать национальный характер и народную жизнь. Если для Гнедича народный характер был гармоничен (что запечатлено в идиллии “Рыбаки”), то для Катенина народная жизнь и народный характер представлялись более противоречиво и сложно. В народном характере совмещались как злые, так и добрые начала. В балладе “Убийца” старик, воспитывающий сироту, и его убийца, терзаемый муками совести, – два проявления народного характера, в котором соседствуют добродетель и греховность.

Баллады Катенина были своеобразной реакцией на произведения В. Жуковского. Сюжеты произведений Катенина также восходили к западноевропейским источникам – балладам Бюргера, Гете, Шиллера, но поэт сознательно придал им национальное звучание, связал с конкретными событиями русской истории, с определенным историческим местом. В балладе “Наташа” события отнесены ко времени войны 1812 г. и разворачиваются в Москве, в “Ольге” упоминается о походах Петра I, в “Певце” действие происходит при дворе киевского князя Владимира. Катенин насыщает баллады народными поверьями, фольклорными образами, образами “Слово о полку Игореве”:

   Вещий перст живые струны
   Всколебал; гремят перуны:
   Зверем рыщет он в леса,
   Вьется птицей в небеса.

В основу баллад Катенина положены события, вписанные в национальную историю, автор широко использует фольклорные и древнерусские мотивы, включает в повествование просторечия, лишает сюжеты баллад мистических мотивов. Эти черты свидетельствовали о новой форме баллады, которую называют “простонародной”. Эта форма оказалась достаточно продуктивной в русской литературе. Ей широко пользовались поэты-декабристы (Кюхельбекер, А. Одоевский) и Пушкин (“Жених”, “Утопленник”).

Катенин известен также как мастер стиха. Он умело владел александрийским стихом, гекзаметром, стихом испанских романцеро (“Романсы о Сиде”) и проводил эксперименты с твердыми жанрово-строфическими (сонет) и строфическими формами – терцинами (“Уголин”), октавами (переводы из Ариосто и Тассо). Все это свидетельствует о том, что Катенин, как и гражданский, или социальный, романтизм в целом, искал новые формы содержательной выразительности.

Ф.Н. Глинка

В 1808 г. вышла в свет первая часть “Писем русского офицера”, прославившая молодого автора.

Как поэт Глинка сложился рано. Его первые стихотворения связаны с войной 1812 г. (“Военная песня”, “Солдатская песня”, “Песня сторожевого воина перед Бородинскою битвою”, “Песня русского воина при виде горящей Москвы”, “Авангардная песня” и др.). Героям войны Глинка посвятил серию своеобразных литературных портретов (“Партизан Сеславин”, “Партизан Давыдов”, “Смерть Фигнера”). Поэзия Глинки выражает мировоззрение раннего этапа декабристского движения, для которого характерны благотворительность, просветительство, формирование общественного мнения.

Глинка придавал особое значение дидактической поэзии, воспитывающей гражданские добродетели и исправляющей пороки в человеке. Руководствуясь этими целями, он обращается к духовной поэзии – к переложению псалмов, к библейским сюжетам. Эти произведения были опубликованы им под названием “Опыты священной поэзии” (1826). Поэт заимствует из псалмов отдельные мотивы и образы, которые толкует в духе декабристских воззрений. Например, в “Блаженстве праведного” (вариации на темы I псалма) библейский текст подчинен просветительским филантропическим задачам:

   О, сколь блажен правдивый муж,
   Который грешным вслед не ходит
   И лишь в союзе чистых душ
   Отраду для души находит!

Духовные ценности сентименталистов – скромность, человеколюбие, пренебрежение к внешнему блеску, богатству, духовная чистота – особо ценились Глинкой и стали объектами изображения во многих его стихотворениях (“Призвание сна”, “Сельский сон”, “К снегирю”, “К соловью в клетке” и др.). Однако сентименталистская стилистика, образность этих стихотворений вмещает декабристский политический подтекст (“Призвание сна”):

   Ах, покажи мне край прелестной,
   Где истина, в красе чудесной,
   В своих незыблема правах;
   Где просвещенью нет препоны,
   Где силу премогли законы
   И где свобода не в цепях!..

В “Опытах священной поэзии” возникает образ ветхозаветного пророка, в котором есть намеки и на самого поэта. Сначала он – грешник, мучимый сознанием своей слабости, несовершенства и одиночества; затем – человек, начинающий постигать истину, обретший надежду; потом – суровый праведник, идущий к людям, чтобы возвестить им грозную правду:

   Воздвигнись, мой Пророк,
   Ты будешь Божьими устами!
   В толпах смущенных суетами:
   Звучи в веках, святой глагол!

Образ пророка у Глинки предваряет знаменитый пушкинский образ (в стихотворении “Пророк”).

Наряду с несомненными поэтическими достоинствами “Опытов…”, в них есть и существенные художественные промахи. Глинка не всегда мог вполне выдержать высокий библейский стиль: приди к нам, Боже, в гости; Господь как будто почивал; разоблачились небеса. Он мог обратиться к Богу с призывом:

   Я умираю от тоски!
   Ко мне, мой Боже, притеки!

Здесь высокая лексика совмещена с разговорно-обиходной интонацией, что вызвало иронические замечания Крылова: Глинка с Богом запанибрата, он Бога “в кумовья к себе позовет” – и Пушкина: Глинка заставляет Бога “говорить языком Дениса Давыдова”.

Другая традиция, которую наследует Ф. Глинка (“Отрывок из Фарсалии” (1818), “Опыт двух трагических явлений” (1817)), восходит к одической поэзии М.В. Ломоносова и Г.Р. Державина. Слог, насыщенный славянизмами, ораторская интонация, использование античной тематики связаны с традицией высокой поэзии и также подчинены у Глинки задачам выражения декабристских настроений. Анализ стилистики “Отрывка из Фарсалии” помогает определить, как формировался своеобразный словарь поэзии декабристов (слова-сигналы: рабство, сыны свободы, цепи, отчизна, толпа, оковы, малодушие, свободные римляне, тяжкий ярем, сети, рабы, свобода, блаженство, надежды, крепость духа, слабеть духом, мужество предков, бессмертье), как складывались ключевые понятия декабристского мировоззрения.

Несмотря на то, что эти две тенденции творчества Глинки (условно называемые “сентиментальная” и “одическая”), на первый взгляд, кажутся противоположными, можно говорить о единстве поэтического мира поэта, который достигается гражданским, просветительским взглядом на мир.

В 1820-е гг. в литературу входит новое поколение поэтов-декабристов – К. Рылеев, В. Кюхельбекер, А. Одоевский и др.

К.Ф. Рылеев

Одним из самых ярких поэтов-декабристов младшего поколения был Кондратий Федорович Рылеев. Его творческая жизнь продолжалась недолго – с первых ученических опытов 1817–1819 гг. до последнего стихотворения (начало 1826), написанного в Петропавловской крепости.

Широкая известность пришла к Рылееву после публикации оды-сатиры “К временщику” (1820), которая была написана во вполне традиционном духе, но отличалась смелым содержанием. Первоначально в поэзии Рылеева параллельно сосуществуют стихотворения разных жанров и стилей – оды и элегии. Над Рылеевым тяготеют “правила” тогдашних пиитик. Гражданская и личная темы еще не смешиваются, хотя ода, например, приобретает новый строй. Ее темой становится не прославление монарха, не воинская доблесть, как это было в лирике XVIII в., а обычная гражданская служба.

Особенность лирики Рылеева заключается в том, что он не только наследует традиции гражданской поэзии прошлого столетия, но и усваивает достижения новой, романтической поэзии Жуковского и Батюшкова, в частности поэтический стиль Жуковского, используя те же устойчивые стиховые формулы.

Постепенно, однако, гражданская и интимная струи в лирике поэта начинают пересекаться: элегии и послания включают гражданские мотивы, а ода и сатира проникаются личными настроениями. Жанры и стили начинают смешиваться. Иначе говоря, в гражданском, или социальном, течении русского романтизма происходят те же процессы, что и в психологическом течении. Герой элегий, посланий (жанров, которые традиционно посвящались описанию интимных переживаний) обогащается чертами общественного человека (“В.Н. Столыпиной”, “На смерть Бейрона”). Гражданские же страсти получают достоинство живых личных эмоций. Так рушатся жанровые перегородки, и жанровое мышление терпит значительный урон. Эта тенденция характерна для всей гражданской ветви русского романтизма.

Типично, например, стихотворение Рылеева “Я ль буду в роковое время…”. С одной стороны, в нем очевидны черты оды и сатиры – высокая лексика (“роковое время”, “гражданина сан”), знаковые отсылки к именам героев древности и современности (Брут, Риэго), презрительно-обличительные выражения (“изнеженное племя”), ораторская, декламационная интонация, рассчитанная на устное произношение, на публичную речь, обращенную к аудитории; с другой – проникнутое грустью элегическое размышление по поводу того, что молодое поколение не вступает на гражданское поприще.

Думы

С 1821 г. в творчестве Рылеева начинает складываться новый для русской литературы жанр – думы, лироэпического произведения, сходного с балладой, основанного на реальных исторических событиях, преданиях, лишенных, однако, фантастики. Рылеев особенно обращал внимание своих читателей на то, что дума – изобретение славянской поэзии, что в качестве фольклорного жанра она существовала давно на Украине и в Польше. В предисловии к своему сборнику “Думы” он писал: “Дума – старинное наследие от южных братьев наших, наше русское, родное изобретение. Поляки заняли ее от нас. Еще до сих пор украинцы поют думы о героях своих: Дорошенке, Нечае, Сагайдачном, Палее, и самому Мазепе приписывается сочинение одной из них”. В начале XIX в. этот жанр народной поэзии получил распространение в литературе. Его ввел в литературу польский поэт Немцевич, на которого Рылеев сослался в том же предисловии. Однако не только фольклор стал единственной традицией, повлиявшей на литературный жанр думы. В думе можно различить признаки медитативной и исторической (эпической) элегии, оды, гимна и др.

Первую думу – “Курбский” (1821) поэт опубликовал с подзаголовком “элегия”, и лишь начиная с “Артемона Матвеева” появляется новое жанровое определение – дума. Сходство с элегией видели в произведениях Рылеева многие его современники. Так, Белинский писал, что “дума есть тризна историческому событию или просто песня исторического содержания. Дума почти то же, что эпическая элегия”. Критик П.А. Плетнев определил новый жанр как “лирический рассказ какого-нибудь события”. Исторические события осмыслены в думах Рылеева в лирическом ключе: поэт сосредоточен на выражении внутреннего состояния исторической личности, как правило, в какой-либо кульминационный момент жизни.

Композиционно дума разделяется на две части – жизнеописание в нравственный урок, который следует из этого жизнеописания. В думе соединены два начала – эпическое и лирическое, агиографическое и агитационное. Из них главное – лирическое, агитационное, а жизнеописание (агиография) играет подчиненную роль.

Почти все думы, как отметил Пушкин, строятся по одному плану: сначала дается пейзаж, местный или исторический, который подготавливает появление героя; затем с помощью портрета выводится герой и тут же произносит речь; из нее становится известной предыстория героя и нынешнее его душевное состояние; далее следует урок-обобщение. Так как композиция почти всех дум одинакова, то Пушкин назвал Рылеева “планщиком”, имея в виду рациональность и слабость художественного изобретения. По мнению Пушкина, все думы происходят от немецкого слова dumm (глупый).

В задачу Рылеева входило дать широкую панораму исторической жизни и создать монументальные образы исторических героев, но поэт решал ее в субъективно-психологическом, лирическом плане. Цель его – возбудить высоким героическим примером патриотизм и вольнолюбие современников. Достоверное изображение истории и жизни героев отходило при этом на второй план.

Для того чтобы рассказать о жизни героя, Рылеев обращался к возвышенному языку гражданской поэзии XVIII – начала XIX в., а для передачи чувств героя – к поэтической стилистике Жуковского (см., например, в думе “Наталья Долгорукая”: “Судьба отраду мне дала В моем изгнании унылом…”, “И в душу, сжатую тоской, Невольно проливала сладость”). 

Психологическое состояние героев, особенно в портрете, почти всегда одинаково: герой изображен не иначе, как с думой на челе, у него одни и те же позы и жесты. Герои Рылеева чаще всего сидят, и даже когда их приводят на казнь, они тут же садятся. Обстановка, в которой находится герой, – подземелье или темница.

Поскольку в думах поэт изображал исторических личностей, то перед ним встала проблема воплощения национально-исторического характера – одна из центральных и в романтизме, и в литературе того времени вообще. Субъективно Рылеев вовсе не собирался покушаться на точность исторических фактов и “подправлять” дух истории. Больше того, он стремился к соблюдению исторической правды и опирался на “Историю государства Российского” Карамзина. Для исторической убедительности он привлек историка П.М. Строева, который написал большинство предисловий-комментариев к думам. И все-таки это не спасло Рылеева от слишком вольного взгляда на историю, от своеобразного, хотя и ненамеренного, романтически-декабристского антиисторизма.

Как романтик, Рылеев поставил в центр национальной истории личность патриота свободолюбца. История, с его точки зрения, – борьба вольнолюбцев с тиранами. Конфликт между приверженцами свободы и деспотами (тиранами) – двигатель истории. Силы, которые участвуют в конфликте, никогда не исчезают и не изменяются. Рылеев и декабристы не согласны с Карамзиным, утверждавшим, что прошедший век, уйдя из истории, никогда не возвращается в тех же самых формах. Если бы это было так, решили декабристы и Рылеев в том числе, то распалась бы связь времен, и патриотизм и вольнолюбие никогда не возникли бы вновь, ибо они лишились бы родительской почвы. Вследствие этого вольнолюбие и патриотизм как чувства не только свойственны, например, XII и XIX вв., но и одинаковы. Историческое лицо любого минувшего века приравнивается к декабристу по своим мыслям и чувствам (княгиня Ольга мыслит по-декабристски, рассуждая о “несправедливости власти”, воины Димитрия Донского горят желанием сразиться “за вольность, правду и закон”, Волынский – воплощение гражданского мужества). Отсюда ясно, что, желая быть верным истории и исторически точным, Рылеев, независимо от личных намерений, нарушал историческую правду. Его исторические герои мыслили декабристскими понятиями и категориями: патриотизм и вольнолюбие героев и автора ничем не различались. А это значит, что он пытался сделать своих героев одновременно такими, какими они были в истории, и своими современниками, ставя тем самым перед собой противоречащие и, следовательно, невыполнимые задачи.

Рылеевский антиисторизм вызвал решительное возражение Пушкина. По поводу допущенного поэтом-декабристом анахронизма (в думе “Олег Вещий” герой Рылеева повесил свой щит с гербом России на врата Царьграда) Пушкин, указывая на историческую ошибку, писал: “…во время Олега герба русского не было – а двуглавый орел есть герб византийский и значит разделение империи на Западную и Восточную…”. Пушкин хорошо понял Рылеева, который хотел оттенить патриотизм Олега, но не простил нарушения исторической достоверности.

Таким образом, в думах не был художественно воссоздан национально-исторический характер. Однако развитие Рылеева как поэта шло в этом направлении: в думах “Иван Сусанин” и “Петр Великий в Острогожске” был заметно усилен эпический момент. Поэт совершенствовал передачу национального колорита, добиваясь большей точности в описании обстановки (“косящето окно” и другие детали), крепче стал и его повествовательный слог. И Пушкин сразу же откликнулся на эти сдвиги в поэзии Рылеева, отметив думы “Иван Сусанин”, “Петр Великий в Острогожске” и поэму “Войнаровский”, в которой он, не приняв общего замысла и характера исторических лиц, в особенности Мазепы, оценил усилия Рылеева в области стихотворного повествования.

Поэма "Войнаровский"

Поэма Рылеева “Войнаровский” (1825) была написана в духе романтических поэм Байрона и Пушкина. В основе романтической поэмы лежат параллелизм картин природы, бурной или умиротворенной, и переживаний изгнанника-героя, исключительность которого подчеркнута его одиночеством. Поэма развивалась через цепь эпизодов и монологические речи героя. Роль женских персонажей по сравнению с героем всегда ослаблена.

Современники отмечали, что характеристики героев и некоторые эпизоды сходны с характеристиками персонажей и сценами из поэм Байрона “Гяур”, “Мазепа”, “Корсар” и “Паризина”. Несомненен также и учет Рылеевым пушкинских поэм “Кавказский пленник” и “Бахчисарайский фонтан”, написанных значительно раньше.

Поэма Рылеева стала одной из ярких страниц в развитии жанра. Это объясняется несколькими обстоятельствами.

Во-первых, любовный сюжет, столь важный для романтической поэмы, отодвинут на второй план и заметно приглушен. Любовная коллизия в поэме отсутствует: между героем и его возлюбленной нет никаких конфликтов. Жена Войнаровского добровольно едет за мужем в ссылку.

Во-вторых, поэма отличалась точным и подробным воспроизведением картин сибирского пейзажа и сибирского быта, открывая русскому читателю во многом неизвестный ему природный и бытовой уклад. Рылеев советовался с декабристом В.И. Штейнгелем о предметности нарисованных картин. Вместе с тем суровая сибирская природы и жизнь не чужды изгнаннику: они соответствовали его мятежному духу (“Мне был отраден шум лесов, Отрадно было мне ненастье, И бури вой, и плеск валов”). Герой был непосредственно соотнесен с родственной его настроениям природной стихией и вступил с ней в сложные отношения.

В-третьих, и это самое главное: своеобразие рылеевской поэмы состоит в необычной мотивировке изгнания. В романтической поэме мотивировка отчуждения героя, как правило, остается двойственной, не совсем ясной или таинственной. В Сибири Войнаровский оказался не по собственной воле, не вследствие разочарования и не в роли искателя приключений. Он – политический ссыльный, и его пребывание в Сибири носит вынужденный характер, определяемый обстоятельствами его трагической жизни. В точном указании причин изгнания – новаторство Рылеева. Это одновременно конкретизировало и сужало мотивировку романтического отчуждения.

Наконец, в-четвертых, сюжет поэмы связан с историческими событиями. Поэт намеревался подчеркнуть масштабность и драматизм личных судеб героев – Мазепы, Войнаровского и его жены, их вольнолюбие и патриотизм. Как романтический герой, Войнаровский двойствен: он изображен тираноборцем, жаждущим национальной независимости, и пленником рока (“Мне так сулил жестокий рок”).

Отсюда проистекают колебания Войнаровского в оценке Мазепы – самого романтического лица в поэме.

В одной стороны, Войнаровский верой и правдой служил Мазепе:

   Мы в нем главу народа чтили,
   Мы обожали в нем отца,
   Мы в нем отечество любили.

С другой же – мотивы, заставившие Мазепу выступить против Петра, неизвестны или не полностью известны Войнаровскому:

   Не знаю я, хотел ли он
   Спасти от бед народ Украйны,
   Иль в ней себе воздвигнуть трон, —
   Мне гетман не открыл сей тайны.

Это противоречие реализуется в характере – гражданская страсть, направленная на вполне конкретные действия, совмещается с признанием власти вне личных обстоятельств, которые в конечном итоге оказываются решающими.

Оставаясь до конца тираноборцем, Войнаровский чувствует свою подверженность каким-то неясным для него роковым силам. Конкретизация мотивировки изгнания получает, таким образом, более широкий и многообъемлющий смысл.

Личность Войнаровского в поэме значительно идеализирована и эмоционально приподнята. С исторической точки зрения Войнаровский – изменник. Он, как и Мазепа, хотел отделить Украину от России, переметнулся к врагам Петра I и получал чины и награды то от польских магнатов, то от шведского короля Карла XII.

Катенин искренне удивился рылеевской трактовке Войнаровского, попытке сделать из него “какого-то Катона”. Историческая правда была не на стороне Мазепы и Войнаровского, а на стороне Петра I. Пушкин в “Полтаве” восстановил поэтическую и историческую справедливость. В поэме же Рылеева Войнаровский – республиканец и тираноборец. Он говорит о себе: “Чтить Брута с детства я привык”.

Творческий замысел Рылеева был изначально противоречив: если бы поэт остался на исторической почве, то Войнаровский не мог бы стать высоким героем, потому что его характер и поступки исключали идеализацию, а романтически приподнятое изображение изменника неминуемо вело, в свою очередь, к искажению истории. Поэт, очевидно, сознавал вставшую перед ним трудность и пытался ее преодолеть.

Образ Войнаровского у Рылеева раздвоился: с одной стороны, Войнаровский изображен лично честным и не посвященным в замыслы Мазепы. Он не может нести ответственность за тайные намерения изменника, поскольку они ему не известны. С другой стороны, Рылеев связывает Войнаровского с исторически несправедливым общественным движением, и герой в ссылке задумывается над реальным содержанием своей деятельности, пытаясь понять, был ли он игрушкой в руках Мазепы или сподвижником гетмана. Это позволяет поэту сохранить высокий образ героя и одновременно показать Войнаровского на духовном распутье. В отличие от томящихся в тюрьме или в изгнании героев дум, которые остаются цельными личностями, нисколько не сомневаются в правоте своего дела и в уважении потомства, ссыльный Войнаровский уже не вполне убежден в своей справедливости, да и умирает он без всякой надежды на народную память, потерянный и забытый.

Между вольнолюбивыми тирадами Войнаровского и его поступками нет расхождения – он служил идее, страсти, но подлинный смысл повстанческого движения, к которому он примкнул, ему недоступен. Политическая ссылка – закономерный удел героя, связавшего свою жизнь с изменником Мазепой.

А.И. Одоевский

Особое место среди лироэпических произведений на темы русской истории занимают стихотворения Александра Ивановича Одоевского – поэта-декабриста младшего поколения, чей поэтический дар проявился в наибольшей степени уже после 1825 г. Не известна точная последовательность создания таких стихотворений, как “Зосима”, “Неведомая странница”, “Старица-пророчица”, “Кутья”, известно лишь, что написаны они в 1829–1830 гг. По хронологии описываемых событий стихотворения относятся ко времени Ивана III и Ивана IV и прослеживают почти все этапы развития отношений Новгорода и Москвы в эту эпоху. В “Зосиме” новгородцы не предполагают о скорой гибели, шумно пируют у Марфы Посадницы, заносчиво судят о Москве, лишь один герой – Зосима предвидит падение города. В “Старице-пророчице” Одоевский рисует битву войск Ивана III с новгородцами, которая заканчивается поражением новгородцев. Стихотворение “Неведомая странница” описывает изгнание из Новгорода последних противников московского царя. События “Кутьи” относятся к эпохе Ивана Грозного. Стихотворение продолжает тему гибели Новгорода, завершает все предшествующие события, изображая картину злодеяний Грозного.

Стихотворения “Зосима”, “Старица-пророчица”, “Неведомая странница”, “Кутья”, как правило, называют балладами. Они действительно относятся к этому жанру, но имеют своеобразные черты. Главная из них – неразвитость внешнего действия. Обычно действие баллад активно, герой включается в жизненные бурные события. А что происходит в “Зосиме” Одни пируют, другой не принимает участия в пире, а затем предсказывает гибель пирующих. В “Кутье” царит тишина, все действие сведено к одному эпизоду – Грозный принимает у себя новгородских изгнанников, справляет тризну; новгородцы сидят за столом, а Грозный ставит на стол кутью. Для исторических баллад Одоевского характерно изображение событий до и после кульминационного момента, поэт выбирает трудный для изображения психологический момент перед битвой, перед гибелью, казнью. По сути ничего не происходит в балладе “Кутья”, но Одоевский строит балладу так, что читателя не покидает чувство тревоги. В первых строках сразу задается тон повествования – “Грозный злобно потешается В белокаменной Москве”. Далее – сравнение Грозного с радушным хозяином, который принимает в гостях своих кровных братьев, обостряет понимание надвигающегося зла, фольклорные приемы отрицательного параллелизма, повтора с нарастанием в еще большей степени способствуют этому.

В этом небольшом по объему произведении поэту удалось исторически точно очертить характер самодержца: царь не только зол, жесток, но он и лицедей, потешающийся над жертвой. Вместе с тем баллада Одоевского не лишена аллюзионности: сквозь исторический рисунок просвечивают современные поэту события. Одоевский рассчитывал, что гибель вечевых республик будет сопоставлена с разгромом декабристов, изображение Ивана Грозного соотнесено с Николаем I.

В целом для баллады Одоевского характерны неразвитость внешнего действия и внутренний драматизм, постоянные приемы (включение видений), аллюзионность, создание символических образов (София, Кутья). В дальнейшем развитии русской поэзии баллада отчасти развивалась и в этом направлении.

Александр Иванович Одоевский был самым молодым поэтом-декабристом. Он и стихи начал писать под следствием, в одиночном заключении Петропавловской крепости. Среди старших братьев-декабристов Одоевский получил репутацию поэта-утешителя. Вероятно, не последнюю роль в этом сыграл знаменитый ответ Одоевского на пушкинское «Послание в Сибирь»:

Наш скорбный труд не пропадет,
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.

Одоевский был убежден в нерушимости преемственных связей, существующих в истории. В стихотворении «Элегия» (1829) он писал: «Но вечен род! Едва слетят / Потомков новых поколенья, / Иные звенья заменят / Из цепи выпавшие звенья… / И чувства жар, и мыслей свет, / Высоких мыслей достоянье!… / В лазурь небес восходит зданье: / Оно незримо, каждый день, / Трудами возрастает века; / Но со ступени на ступень / Века возводят человека».

Примечателен в этой элегии синтез лирической темы с глубоким общественным содержанием, превращающим произведение Одоевского в предвестника лермонтовских «дум».

Демократизируется в лирике Одоевского и традиционный образ высокого певца. Если у Глинки и Кюхельбекера поэт – пророк, гневный обличитель или псалмопевец, сильный духом и словом, то у Одоевского появляется образ певца народного. Боян в его поэме «Василько» говорит:

Видел я мира сильных князей,
Видел царей пированья;
Но на пиру, но в сонме гостей
Братий Христовых не видел.
Слезы убогих искрами бьют
В чашах шипучего меда.
Гости смеются, весело пьют
Слезы родного народа.

Поэт у Одоевского не обличитель, не трибун: его миссия заключается в том, чтобы поднять дух человека. А потому «срывает он душой свободной небес бессмертные цветы» и говорит о себе так: «Взор лучезарный мне в душу запал, с ним – и мученье и сладость».

Большое место в творчестве Одоевского отведено национальноисторической теме. Его вслед за другими декабристами интересует судьба «вольных республик» – Новгорода и Пскова («Зосима», «Неведомая странница», «Иоанн Преподобный», «Кутья»). Но при этом в освещении популярной у декабристов темы он расставляет свои акценты. Раевский и Рылеев обращались к «вечевому строю» воодушевленные мыслью о грядущей борьбе с самовластьем. Одоевского же привлекают трагические картины падения Новгорода и Пскова, вызывающие переклички с недавней катастрофой декабристского движения. Но при этом Одоевский более внимательно относится к передаче духа того исторического времени, опираясь на исторические документы, используя яркие конкретные детали, усиливая живописность, картинность повествования.

Пережитая катастрофа делает актуальной тему народа и вождя, одну из ключевых в поэме Одоевского «Василько», посвященной эпохе княжеских междоусобиц. Василько у Одоевского силен не романтической своей исключительностью, а тесной связью с простым народом, который его любит и мнение которого он высоко ценит.

Таким образом, в лирике А. Одоевского намечаются выходы к следующему этапу в развитии русской поэзии.

537
16.06.2016 г.

Яндекс.Метрика
Рейтинг@Mail.ru


Индекс цитирования

Уважаемые посетители! С болью в сердце сообщаем вам, что этот сайт собирает метаданные пользователя (cookie, данные об IP-адресе и местоположении). И как ни прискорбно это признавать, но это необходимо для функционирования сайта и поддержания его жизнедеятельности.

Если вы никак, ни под каким предлогом и ни за какие коврижки не хотите предоставлять эти данные для обработки, - пожалуйста, покиньте сайт и забудьте о нём, как о кошмарном сне. Всем остальным - добра и печенек. С неизменной заботой, администрация сайта.